Ars longa, vita brevis

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ars longa, vita brevis » Ориджиналы Слеш » "Северянин", NC-17, псевдоистория, викинги, ЗАВЕРШЕН


"Северянин", NC-17, псевдоистория, викинги, ЗАВЕРШЕН

Сообщений 1 страница 30 из 56

1

Название: Северянин
Автор: Nnik
Бэта: TanK
Статус: завершен
Размер: Макси
Размещение: Если вдруг кто захочет - пожалуйста, только ссылочку дайте, а то очень уж      интересно)))
Персонажи: англичане, викинги, индейцы
Жанр: псевдоистория
Рейтинг: NC-17
Содержание (Саммари): Викинги - величайшие мореплаватели всех времен и народов, могучие войны, первооткрыватели, посетившие Америку за полтысячелетия до Колумба, жестокие захватчики, северные варвары. Головная боль половины Европы на протяжении нескольких веков. Звери, в человеческом обличье.
А еще люди. Которые тоже умеют любить.
Предупреждения: Насилие
От автора: 1) Это - псевдоистория. Т. е. на реальные исторические события наложены выдуманые мною. Часть персонажей - действительно некогда существовавшие люди, хотя не факт, что их характеры были именно такими, как в моем произведении. Часть - плод моего воображения.

2) Я все же не профессиональный историк, специализирующийся на Англии и Скандинавии. Я очень стараюсь писать так, чтобы не было противоречий с реальностью того времени, но надо учитывать, что Х век - это давно, и информации до нас дошло не так много. Кое-что из интересующего меня я так и не нашла((((
Но если история викингов - ваше хобби и вы заметите ошибку, я очень прошу не ругаться, а подсказать - буду только благодарна.

3) Любителям особого флаффа и сильно религиозным людям читать не советую. Если что - я предупредила.

4)  И да, мне интересно мнение каждого, прочитавшего. Любое мнение.

Отредактировано Nnik (2013-12-15 14:02:51)

+2

2

Пролог

И не каждый увидит старость —
Нам иная судьба дана:
Погребальным костром станет парус,
А курганом нам будет волна…
(песнь викингов)

   Волны темной хищной воды бились о неприступное тело огромного скалистого мыса. При ударах от них отделялись тучи ледяных маслянистых брызг, и злобный ветер подхватывал их и стремился донести до самого гребня утеса, но его сил было недостаточно для преодоления столь громадного расстояния, и капли срывались вниз. От этого ветер лишь сильней сердился, и его порывы становились все мощнее и мощнее. Чахлые низкорослые кусты трепало, они гнулись низко к земле и лишались драгоценной листвы. В воздухе стоял свежий запах моря, слегка затхлый — горьковатых водорослей, прибитых к берегу, и легкий — гари, видимо, принесенный из деревушки, расположившейся где-то южнее.
   Зима пока не пришла в эти холодные края, но и в летнее время непогода часто накрывала северные земли. Тучи заволакивали небо, скрывая от изголодавшихся по теплу и свету растений, животных и людей бледное солнце. Полумрак накрывал черные скалы в полдень, и вместо завываний ветра слышались плач и стенания отбывающих наказание на Берегах Мертвых*.
   В такие дни Норду казалось, что мир Хель** воцарился на земле, а соленые морские брызги могут ранить подобно водам Слид***. Но ни холод, пронизывающий его тело до самых костей, ни ломота в суставах, свойственная всем старикам в сырую погоду, ни ослепляющая боль старых ран не могли помешать ему прийти на Киннарудден**** — единственное место, где его сердце находило покой. Страдания физические Норд научился стойко переносить еще в юности, а вот внутреннюю боль победить оказался не в силах. Он гулял по вершине скалы, разрезающей буйное море, рискуя оступиться и проститься с жизнью, сорвавшись вниз, вдыхал здешний воздух и смотрел в бурлящую бездну. В хитрых завихрениях воды и пены Норд видел картины прошлого, где он был молод, здоров и красив. Рокот волн и дыхание ветра превращались для него в шум славных битв: звон оружия, крики раненых и ликования победивших. А порой ему грезились шумные гулянки, пьяные песни у костра, на котором, истекая жиром и распространяя ни с чем не сравнимый аромат, жарился олень, и игрища распалившихся воинов. И одряхлевшее от времени тело наливалось силой. К одеревенелым скрипящим членам возвращалась гибкость и ловкость. Белые, как крыло чайки — морской странницы — волосы вновь начинали отливать золотом, а в мутных старчески воспаленных глазах вспыхивал тот огонек, что когда-то привлекал красавиц и пугал могучих мужей.
   Но природа словно не видела изменений, происходящих с человеком. Ветер продолжал бездушно рвать и терзать его одежду, острые камни — прорезать старую ветхую обувь и ранить ноги, а переохлаждение грозилось обернуться тяжелой болезнью.
   Норд тряхнул седой головой и огляделся вокруг. Заметив крупный валун, он проковылял до него и присел, всматриваясь в мутную темную даль.

__________
* Берега Мертвых — место в потустороннем мире. Там отбывают наказание клятвопреступники, убийцы и прелюбодеи.
** Мир Хель — один из миров, куда по преданиям викингов после смерти попадают недостойные и влачат там жалкое существование.
*** Река Слид — «свирепая»; река, где вместо воды — кинжалы и острые мечи. Ее должны переходить вброд отбывающие наказание на Берегах Мертвых.
**** Киннарудден — древнее название мыса Нордкин в Норвегии. Самая северная точка Европы.


Глава 1

   Ветер немилосердно трепал плащ Бьёрдгара. Мокрая от дождя ткань облепляла тело, не неся и крохи тепла. Струйки воды сбегали по волосам, и пряди неприятно липли к щекам тэна*. Конь под Бьёрдгаром нервно подергивал стройными ногами, всхрапывал и мотал головой с роскошной гривой, кося на хозяина полным непонимания и возмущения взглядом.
   Бьёрдгар не обращал на непогоду ни малейшего внимания. Еще не старый, но уже седой крепкий статный тэн самого короля Этельреда II** застыл в седле подобно каменному изваянию. Его руки сжимали поводья, спина была совершенно пряма, а взор устремлен на море. Тэн неотрывно следил за терпящим крушение кораблем.
   Океан мотылял огромный драккар*** как детскую игрушку, сплетенную из ивовой коры. Поднимая и опуская на волнах, направляя на камни и в последний момент отбрасывая от них, непогода баловалась судном, а заодно и жизнями людей на борту. С берега было видно, как отчаянно работали веслами гребцы в тщетной надежде справиться со стихией. Мастерство рулевого, помноженное на жгучее желание жить, пока спасало несчастных от рокового столкновения, но Бьёрдгар верил, что эта борьба не сможет длиться вечно, и Божья кара таки постигнет мерзких язычников.
   Дождь усилился. Теперь с неба падала сплошная пелена воды, и Бьёрдгар боле не мог наблюдать за происходящим на море. Однако тэн продолжал, все так же не шевелясь, смотреть туда, где скрытая завесой дождя разыгрывалась великая трагедия смерти. Почувствовав, как резко изменил направление ветер, тэн усмехнулся. Такой порыв должен был, если не перевернуть драккар, то сбить его с выбранного рулевым курса, а это — неминуемое крушение. Бьёрдгар по опыту знал: в Уоше держи ухо востро. Бóльшая часть залива мелководна, с множеством мелей и подводных камней: ходить здесь решались не многие — опытнейшие мастера навигации, знающие залив, — и те только в хорошую погоду. А Северное море нечасто баловало ей моряков. Капризное и своенравное, оно могло даровать попутный ветер, несущий корабль к цели воистину с божественной скоростью, но чаще природа была против людей и забирала их жизни и богатства, навеки упокоевая в своих пучинах.
   Викингам, чье судно волей злого рока попало в залив Уош, не повезло вдвойне: застигни их буря чуть южнее, у берегов Норфолка, или севернее, у Линкольншира, лихие и умелые мореплаватели, они получили бы шанс спастись, уйдя в открытое море, где убрав парус, смогли бы дрейфовать на крепком и устойчивом драккаре, пока стихия не успокоится. В Уоше же они каждую секунду рисковали получить пробоину и пойти ко дну.
   От толпы, стоящей за Бьёрдгаром, отделился один всадник. Лицо его было скрыто капюшоном, а тело мелко дрожало от холода. Плащ из дурной дешевой материи можно было выжимать, но владелец все равно зябко кутался в него, стремясь хоть немного согреться. Он подъехал к Бьёрдгару и остановился. Рядом с величественным и невозмутимым тэном продрогший мужчина выглядел маленьким и жалким.
   — Тэн Бьёрдгар, — помявшись, заговорил смельчак, — как долго мы будем еще мерзнуть почем зря? — Бьёрдгар даже не шелохнулся — сейчас его волновали только викинги. — Им все равно не выплыть. Они обречены. Чего мы ждем?
   Теперь Бьёрдгара передернуло. Человеческая глупость порой поражала его. Хотя чего можно ожидать от народного ополчения: тупых крестьян и торговцев? Тех, кто привык бояться и прятаться, кто впитал страх пред воинами с севера с молоком матери? Им бы сейчас не стоять с оружием в руках, призванными отражать атаки викингов, а хватать свой скарб, жен, детей и бежать. Даже перед небольшим отрядом профессиональных бойцов неорганизованная толпа хилых простолюдинов была бессильна. И не попади викинги в бурю, не дождалась бы собранная на скорую руку армия подкрепления из Нориджа****. Монастырские воины бы просто не успели. Как англичане ни старались усовершенствовать систему противостояния захватчикам, викинги продолжали грабить страну. Порой, как сегодня, приближающиеся драккары удавалось заметить еще издали. Тогда в срочном порядке к месту ожидаемой высадки сгоняли вооружившихся большими ножами и вилами крестьян и кэрлов*****. А в ближайший крупный город отправлялся гонец, что должен был доложить обо всем в местный храм, который высылал воинов.
   Бьёрдгар посмотрел на наглеца, посмевшего задавать тупые вопросы. Под его взглядом и без того некрупный мужчина сжался и затрясся сильнее.
   — Вернись в строй, — тэн не видел смысла что-либо объяснять бестолковому кэрлу, ничего не смыслящему в войне и викингах. Простолюдины не понимали, не могли понять, насколько ужасны и коварны эти отвратительные северяне. Какими упорными и живучими они могут быть. И какими искусными пловцами они являются. Тэн всерьез опасался, что даже если драккар разобьется, кто-нибудь из язычников сумеет выжить. А это недопустимо. Каждый, каждый воин, пришедший с севера, должен быть уничтожен. И Бьёрдгар готов ждать бесконечно долго, лишь бы не допустить спасения ни одного викинга.
   Убедившись, что кэрл снова встал в строй, Бьёрдгар вернулся к созерцанию моря.

***

   Часом позже дождь наконец прекратился. И Норфолкское ополчение увидело, как на темных мутных волнах болтаются останки судна викингов. Доски, веревки, куски материи и человеческие тела качались на все еще беспокойной поверхности Северного моря. К немалому удивлению крестьян и мрачному торжеству Бьёрдгара на берегу лежало и сидело около десятка викингов. Даже с почтительного расстояния, с коего на них взирали англичане, северяне казались гигантами. Их могучие тела, состоящие, кажется, из одних только мускулов, объясняли, как они сумели выжить. Лишь одна фигурка на фоне прочих выглядела маленькой и хрупкой, будто в компанию взрослых затесался ребенок.
   — К воде! — скомандовал тэн. Он хотел как можно быстрее разобраться с врагами, пока те не восстановили силы и не нашли себе что-нибудь, способное заменить унесенное морем оружие.
   Вблизи грозные викинги представляли собой плачевное зрелище: ободранные, бледные, с растрепанными бородами и волосами, они без сил валялись у самой кромки воды или же сидели, привалившись к камням. Бьёрдгар улыбнулся и вынул из ножен меч. Сейчас вряд ли кто-нибудь сумел узнать в нем королевского тэна, что с бесстрастием мог смотреть как на празднество, так и на казнь. Лицо Бьёрдгара было обезображено страшной гримасой человека, жаждущего крови. Губы искривились в зверином оскале, на висках и лбу набухли вены, а в глазах полыхнул огонь мести.
   — Что, язычник, не спасли тебя твои боги?
   Северный гигант лишь слабо улыбнулся в ответ. То ли он не говорил на английском и не понял вопроса, то ли не счел нужным отвечать. Впрочем, Бьёрдгар и не ждал ответа. Он занес меч и решительно вонзил его в тело викинга. Тот резко выдохнул. Из раны брызнула кровь. А Бьёрдгар уже снова поднял меч. Опустил. Сжав волосы, он задрал голову ослабевшего человека и провел самым кончиком меча по его щеке. Надавил. С силой оттолкнул и пнул носком сапога в живот. Плашмя ударил мечом по колену. Бьёрдгар специально не бил в сердце или горло — такая смерть была незаслуженно легкой для язычника. Очередным движением клинка тэн отрубил своей жертве кисть, и северянин не выдержал и взвыл.
   Когда тэн закончил, на земле остались лишь кровавые ошметки.
Крестьяне с ужасом смотрели на Бьёрдгара. Они никак не ожидали подобной жестокости от благородного человека. От вида кусков мяса, белых костей и вывернутых суставов многих начало мутить. Самые впечатлительные уже прощались с содержимым своих желудков или и вовсе лежали без чувств. Остальные же продолжали смотреть на останки викинга не в силах отвести полные страха и отвращения глаза.
   — Остальных связать, — произнес тяжело дышащий Бьёрдгар. Он мотнул головой, словно стряхивая наваждение, и направился осматривать прочих выживших. На сегодня его потребность в скандинавской крови была удовлетворена.
   Перепуганные крестьяне вздрогнули от звука голоса своего господина и кинулись исполнять приказ. Они поспешно обматывали веревками руки даже не пытающихся сопротивляться моряков. Те были так вымотаны, что с трудом могли шевелить пальцами рук — подъем сил, физических и душевных, что помог им выбраться из бурлящего океана, схлынул, оставив пустоту внутри.
Бьёрдгар довольно улыбался, глядя на изможденных связанных викингов. Он с наслаждением представлял те муки, что придумают для них церковники. Тэн знал: уж в чем, в чем, а в пытках и страшных казнях равным служителям Господа нет. То, что он сделал, покажется викингам легким избавлением, когда они узнают, что им приготовят монахи.
   Тэн увидел, как тащат последнего пленного. Того самого, что казался малышом рядом с соотечественниками. Теперь было видно, что мал он действительно только относительно взрослых викингов. Бьёрдгар был весьма крупным мужчиной по меркам англичан, но этот юноша уже был одного с ним роста. Мальчишку свалили под ноги Бьёрдгару, и его тут же скрутило. Изо рта юного викинга потекла темная желчь, и северянин зашелся надрывным кашлем. Видимо, борясь со стихией, он порядком наглотался соленой воды, и теперь тело избавлялось от вредного напитка. Только в желудке уже ничего не было, и спазмы приносили лишь боль.
   Ногой Бьёрдгар развернул лицо викинга и ужаснулся. Этому воину было не более пятнадцати-шестнадцати весен. Светлые кудри потемнели и слиплись от воды, а синие глаза были мутны от тошноты и усталости. Но, несмотря на это, мальчишка до дрожи напомнил тэну собственного внука. Этого выродка, навлекшего позор на славный род Бьёрдгара.
   — Привязать к лошади! — с этими словами тэн пнул парня по ребрам.
   Развернувшись, Бьёрдгар зашагал к собственному коню и легко вскочил в седло. Он и сам не понимал, зачем ему этот мальчишка, но чувствовал: нужен. Бьёрдрун защищает сына, а этот викинг будет в его полном распоряжении.

***

   Норд с интересом рассматривал нового раба, привезенного дедом. И неприятное чувство, что он глядит на свое будущее, не оставляло его. Норд знал, что если бы не любовь матери, то ошейник давно бы красовался и на его шее. Нельзя сказать, что сейчас жизнь Норда сильно отличалась от рабской: он трудился за троих, питался грубой, не дающей никаких сил пищей, и любой свободный человек считал своим долгом оскорблять Норда и смеяться над ним. Пока лишь рабы занимали в доме Бьёрдгара положение более низкое, чем он.
   Когда пришла двенадцатая весна Норда, он задумался, почему его так ненавидят. Не найдя достойных причин, Норд стал мстить всем, кому мог. И очень быстро выяснилось, что отыгрываться он может только на невольниках. Но какой смысл пытаться унизить человека, и так находящегося на самом дне? Жалкие, забитые, смирившиеся. В ответ на очередную грубость рабы опускали глаза и обреченно склоняли голову, ожидая пока господин выместит на них свой гнев. Издевательства над ними не приносили Норду никакого удовлетворения. К тому же, не надо быть героем, чтобы обижать тех, кто слабее, — и Норд прекрасно это понимал.
   А теперь появился новый раб. Раб, невольником которого делает лишь ошейник. Раб, в чьих глазах горит огонь и жажда свободы. Такой не будет терпеть молча, не прогнется ни под кого. Он — дикий зверь, посаженный на цепь. Но стоит дать слабину — сорвется, сбежит. А по пути еще и перегрызет горло тому, кто посмел его пленить.
   Приобретение деда завораживало Норда. Рабы тощи, как скелеты, и малы ростом. Недоедание и тяжелая работа просто не дают им расти. Норд и сам не знал, как сумел достигнуть своих габаритов, находясь почти в равных условиях с невольниками. Но теперь, глядя на северянина, понял — кровь отца, текущая в его жилах была сильнее суровой действительности. Но все же она не творила чудес. По сравнению со скандинавом, Норд был низок и тщедушен. Пожалуй, руки мальчишки с севера были едва ли не равны по толщине ногам Норда. А ведь Норд старше: у нового раба было еще совершенно детское лицо; на гладких щеках пока не было и следов щетины, а во взгляде сохранялась какая-то открытость и постоянное удивление.
   Оставалось только непонятным, зачем дед вообще притащил его. Работать тот не станет — это ясно как Божий день. Более того, такой раб действительно опасен. И ест наверняка за троих. А если не кормить — помрет. Тогда зачем с ним возиться?
   Норд покачал головой. Его сметливый ум уже придумал объяснение странному поступку Бьёрдгара, но Норду оно жуть как не нравилось. Покрутив мысль в голове, отбросив, подумав еще и вернувшись к ней, Норд решил, что других вариантов просто нет. Этот скандинав достаточно похож на него. Не слишком, но разгоряченному ненавистью деду будет достаточно. Достаточно, чтобы представить, что это его, Норда, можно истязать. Достаточно, чтобы издеваясь над рабом, видеть лицо нелюбимого внука.
   От осознания этого, Норду стало гадко. Он чувствовал себя виноватым пред белокурым мальчишкой.

***

   Два дня Норд ходил вокруг помещения для рабов, около которого был привязан скандинав. Он наблюдал за больным от усталости и голода юношей, но не решался подойти.
   Потом от одного крестьянина, что всегда неплохо к нему относился, Норд узнал, как викинг стал собственностью деда.
   — Да воть не свезло им, — говорил Вульфстан, отирая пот со лба, — у бурю попали, да еще у тута у нас — у Уоше. Ну, кораблик-то их весь у щепочки, а они, глянь-ка, живучие какие, выплыли. Тока я тебе знаешь, шо скажу, лучше б им у море потонуть-то было. И тем, кого церковникам-то отдали, и этому, шо тэн забрал. Они-то, конечно, безбожники-язычники, да и крови нашей немало пролили, тока все равно — я как вспоминаю ту казнь, шо была у Норидже годков эдак шесть как, я зерно на базар возил тогдась, така аж дрожь берет. Не, нельзя так с людьми, нельзя. Кем бы ни были… Не по-человечьи это…
   Вульфстан махнул рукой и, одернув грязную рубаху, вернулся к работе.
   Норд грустно посмотрел на старика. На его огрубевшие от постоянной работы с землей и водой руки, на пальцы, грязь в которые въелась так глубоко, что уже никогда не отмоется. Скользнул взглядом по морщинистому лицу с дорожками пота на запыленной коже, по тонкой, цыплячьей шее, по драной, штопанной-перештопанной рубахе, изначальный цвет которой нет уже никакого способа узнать, и по босым, покрытым какими-то язвами ногам. Норда передернуло. Он видел людей и в более ужасающем состоянии, но почему-то именно в этот момент отвращение перекрыло в нем все прочие чувства. Отвращение и страх. Страх стать таким же: старым, грязным, больным. Страх так ничего и не увидеть в этой жизни. Смиренно терпеть, что бы ни выпало на долю, и не познать счастья. Весь век влачить жалкое существование и уйти в небытие.
   Попрощавшись с Вульфстаном, Норд кинулся домой. Он решил, что должен немедленно начинать действовать, искать путь в новую, настоящую жизнь. И его интуиция подсказывала, что раб-северянин может сыграть не последнюю роль в его судьбе.
   Пробравшись на конюшню, Норд вырыл из кучи сена, наваленной в углу, свою заначку. Время от времени он ходил в болота и охотился на диких уток, а потом запекал их тушки в углях. Достав кусок птицы, завернутый в лоскут ткани, Норд отправился к помещениям для рабов.
   Скандинав все так же сидел, привалившись спиной к стене барака. Подойдя ближе, Норд увидел, что глаза мальчишки закрыты, на щеках горит лихорадочный румянец, а грудь часто и мелко вздымается, словно ему тяжело дышать.
   — Эй, — негромко позвал он и легко толкнул раба в плечо. Тот открыл глаза, непонимающе поморгал и, наконец, вопросительно посмотрел на Норда. Увидев протянутый сверток, мальчишка нахмурил брови, но предложенное взял. Неловко развернул ткань и тут же вцепился зубами в мясо.
   Наблюдая как жадно, кусками, почти не жуя, он ест, Норд стал опасаться, что невольника стошнит. Однако покончив с утятиной, скандинав умоляюще посмотрел на Норда.
   — Чего ты хочешь? — мальчик оглянулся по сторонам и, заметив корыто для лошадей, показал на него. — Воды?
   Взглянув на поилку, викинг кивнул, и Норд пошел в барак. Там взял первую попавшуюся глиняную миску и, ополоснув, наполнил ее водой из бочки для рабов. Юный викинг мгновенно опустошил немаленькую емкость и благодарно кивнул Норду.
   А Норд подумал, что теперь можно и к знакомству перейти.
   — Норд, — произнося это, он медленно положил ладонь на грудь. Мальчишка сразу понял, что от него хотят, и, улыбнувшись, ответил:
   — Торвальд.
   Норд обрадовался, решив, что наладить контакт будет совсем не сложно, но тут он ошибся. На английском викинг не знал и слова. И хотя некое сходство между их языками присутствовало, понимать друг друга оказалось проще по жестам. Но Норд не сдавался.

***

   Когда человек здоров, он легко приспосабливается к изменениям температуры и влажности. При наличии теплой одежды смена времен года проходит без проблем, и радоваться жизни получается в любую погоду.
   У Бьёрдрун так не получалось. Она всегда обладала слабым здоровьем и часто болела, а последние годы стало совсем худо. Отец приглашал для нее разных врачей, знахарей, даже возил в далекий монастырь к старцу-целителю, но все было тщетно. Бьёрдрун угасала, как огарок свечи. Ее тело иссыхало. Еще каких-то десять лет назад она была весела и прекрасна, а теперь в груде подушек, укрытые несметным количеством теплых одеял, лежали человеческие мощи. Скелет, обтянутый прозрачной, омертвевшей кожей. Череп с ввалившимися щеками, глазами и ртом. Губы бледные, желтоватые. Под глазами черно-фиолетовые синяки. От некогда густых и блестящих волос остались одни воспоминания. Теперь на голове Бьёрдрун было две волосинки, и те блеклые.
   Зябко поежившись и почти с головой спрятавшись под одеяло, Бьёрдрун вздохнула. Утром шел дождь, и теперь ей было холодно, а постель казалась сырой и липкой. Потеревшись щекой о подушку, Бьёрдрун закрыла глаза и представила сына. Норд давно к ней не приходил, и она очень соскучилась. Норд, ее маленькое синеглазое солнышко, был единственным лучом света в мрачной жизни Бьёрдрун. Ради него она пожертвовала возможностью стать счастливой, отклонив предложение весьма достойного человека. Бьёрдрун понимала, что никто не примет его, а позволить неволить свое дитя она не могла. Поэтому осталась в доме отца. Но и он не слишком любил мальчика. И Бьёрдрун опасалась, что как только ее не станет, а это произойдет уже скоро — она чувствует, Бьёрдгар сам оденет на Норда ошейник. На этой мысли рука Бьёрдрун проскользнула под подушку и сжала лежащий там кожаный мешочек.
   — Рут! — слабым голосом позвала Бьёрдрун служанку.
   — Да, госпожа, — прошелестев юбкой к постели подошла дородная пожилая рабыня. — Чего ты желаешь?
   — Рут, передай отцу, что я хочу видеть сына. Пусть приведут Норда.
   — Все исполню, — служанка откланялась и вышла из комнаты.

***

   На полу конюшни на животе лежал Торвальд, а склонившийся над ним Норд аккуратно промывал раны на его спине травяным отваром. Вода в миске, где Норд прополаскивал тряпицу, уже была розовато-бурой, и лошади, почуяв кровь, нервно топтались на месте, похрапывали и мотали головами. Только любимый конь Бьёрдгара, побывавший не в одной битве, был спокоен.
   Торвальд стойко переносил боль, и только когда Норд начал обрабатывать особенно нехорошую рану, такую, что в глубине белела кость, тихо зашипел. А у Норда руки дрожали. Потому что он знал, на месте Торвальда должен быть он. Его дед хочет избить до полусмерти. Его спину превратить в кровавое месиво с ошметками кожи.
   — Много там еще? — сквозь зубы поинтересовался Торвальд.
   — Почти все, — сдавленно ответил Норд.
   — Эй, ты чего? В первый раз, что ль? — Норд только неопределенно хмыкнул и пожал плечами. Не в первый. И не в последний. Предположения Норда о том, зачем деду понадобился раб-викинг, оказались верными. Вот уже почти полгода Бьёрдгар регулярно вызывает Торвальда к себе и избивает его. Да так, что здоровый сильный парень потом в лежку лежит.
   Специально для Торвальда Бьёрдгар привез из Нориджа какие-то хитрые кованые кандалы, так чтоб вроде и не совсем на привязи его держать и чтоб сбежать не мог. А когда у него возникало желание поиздеваться над невольником, Бьёрдгар посылал своих воинов, и те так скручивали раба, что сопротивляться парень не мог совсем.
   Найдя Торвальда после первого избиения лежащим на улице под дождем, Норд с трудом затащил его на конюшню, где сам жил почти постоянно, а потом долго смотрел на исполосованную розгами спину викинга не в силах пошевелиться. Очнувшись, нашел Годиву, рабыню, что слыла знахаркой, и спросил, что делать. Та всучила Норду какие-то корешки и велела их отваром промывать раны. Теперь Норд постоянно бегал в лес и собирал травы для Торвальда, а заодно и всякие другие Годиве таскал.
   — Теперь неделю голым ходить, — грустно проворчал Торвальд. — Еще застужусь-заболею.
   Норд хмыкнул. Его способность Торвальда шутить даже тогда, когда плакать бы надо, поражала.
   — Ну, все, — Норд кинул тряпку в миску и потянулся, — жить будешь.
   — Конечно, буду, — Торвальд совсем не спешил вставать. — Куда ж я денусь?
   — Никуда, — мрачно подтвердил Норд.
   — Убери с лица эту мину — смотреть противно.
   — Так ты ж все равно на меня не глядишь.
   — Я и так знаю, как ты сейчас выглядишь, — помолчав, Торвальд протянул жалобным голоском. — Норд, а у тебя, случайно, уточки не осталось? А то сил никаких нет…
   Норд вздохнул и полез в сено за мясом. Из-за прожорливости северянина, ему теперь приходилось охотиться чуть ли не через день.
   — Держи, обжора.
   — Норд, ты просто мой спаситель. И лекарь, и добытчик, и повар.
   Отмахнувшись, Норд пошел за водой для друга.
   Как ни удивительно за последние месяцы они действительно сдружились. На освоение языков ушло не так уж много времени, и теперь они могли свободно общаться на дикой смеси английского, исландского и норвежского. А еще викинг оказался отнюдь не варваром, а вполне себе умным и цивилизованным человеком. Выяснилось даже, что в отличие от Норда, он умеет читать и писать. Правда, только на исландском, но это лучше, чем вообще никак. А еще у Торвальда оказались в избытке те качества, которых явно не хватало Норду: жизнелюбие, умение не унывать, веселость. Он стал отдушиной для угрюмо-рассудительного Норда. Его способом расслабиться и отдохнуть.
   — Норд, — к бочке с водой подбежал Вигфрис, по прозвищу Крикунчик, своеобразный гонец Бьёрдгара. — Норд, тебя зовет тэн Бьёрдгар. Говорит, госпожа Бьёрдрун желает видеть сына.
   — Сейчас буду, — Норд невозмутимо направился к конюшне.
   — Норд, умоляю, не серди его. Мне же попадет за твою нерасторопность.
   — Я скоро приду, — твердо повторил Норд.
   Напоив Торвальда, Норд быстро зашагал к черному ходу главного дома. Там ему, как и перед каждым визитом к матери, выдали чистую одежду и отправили омываться.
   Перед Бьёрдрун Норд предстал чистым и благоухающим.
   — Матушка, ты желала видеть меня.
   — Норд, подойди ближе.
   Норд с трудом рассмотрел мать в груде одеял. Неловко присев на край ее постели, отыскал тонкую хрупкую руку и нежно сжал ее.
   — Норд, мальчик мой, — Бьёрдрун едва шептала, и Норду пришлось наклониться так, чтобы губы матери почти касались его уха, — мне совсем плохо. Норд, я… я боюсь за тебя. Вот, — на мгновение кисть Бьёрдрун исчезла из руки Норда, а потом его ладони коснулось что-то кожаное, — возьми. Там немного денег. И кое-какие мои драгоценности. Прошу, пока не уходи. Позволь еще раз увидеть тебя. Но… если почувствуешь опасность — сразу беги. Норд, я так тебя люблю.
   Норд ощутил, как дыхание Бьёрдрун стало прерывистым и, посмотрев на ее лицо, он увидел капельки слез, скользящие по щекам матери.
   — Мам, ну, тише, тише.
   — Наклонись.
   Норд опустился ниже и сухие, как хворостины, руки Бьёрдрун обхватили его, притягивая к груди.
   Уходил от матери Норд с тяжелым сердцем.

***

   Норд возвращался с охоты, когда навстречу ему выскочил крайне возбужденный Торвальд. Норд еще не успел ничего спросить, как северянин затараторил:
   — Твоя мать при смерти. Ты сам говорил, что тебе опасно показываться деду на глаза, если ее не станет. А еще пришли гонцы из Ботольфстоуна******. На него напали викинги. Это наш шанс.

__________
* Тэн — слой военно-служилой знати в поздний англосаксонский период истории Британии (VIII—середина XI века). За свою службу тэны обеспечивались королём земельными владениями, что превращало тэнов в предшественников рыцарей феодальной Англии. (Википедия)
** Этельред II Неготовый (Этельред Неразумный, Этельред Нерешительный) — король Англии в 978—1013 гг. и 1014—16 гг., в правление которого началось широкое вторжение датчан в Англию.
*** Драккар — боевой корабль до 30 м в длину под парусом и веслами, команда состояла из 60-80 человек, каждый из которых вез с собой оружие и снаряжение и был готов вступить в бой.
**** Норидж — главный город графства Норфолк.
***** Кэрл — слой простых свободных земледельцев-крестьян в англосаксонский период истории Британии. Кэрлы составляли социальную основу англосаксонского общества.
****** Ботольфстоун — древнее название Бостона.

Отредактировано Nnik (2013-03-17 21:37:09)

0

3

Глава 2

   Во влажном затхлом воздухе над болотами Линкольншира не было и намека даже на самый легкий ветерок. Тяжелый запах прелой листвы и болотных паров кружил голову путникам, медленно бредущим по едва заметным петляющим тропкам. Мелкий гнус, противно жужжащий над головами, раздражал людей, стремясь забраться в нос, рот, уши и глаза.
   Время от времени над топью проносились резкие крики каких-то птиц и стенания неизвестных животных, порой походящие на детский плач. Странные деревья с корявыми стволами и ветвями, изогнутыми самым причудливым образом, представлялись то тонущими путешественниками, то чудовищами из легенд.
   Торвальд сделал глубокий вдох, оттянул ворот рубахи и отер со лба липкую испарину. Брезгливо дернул рукой, провел ладонью по штанине и, тяжко выдохнув, стащил рубашку.
   - Проклятая земля! Неужто  здесь летом всегда так?
   Шедший впереди, разведывая путь, Норд обернулся и укоризненно покачал головой.
   - Оденься, дурень! Закусают ведь.
   - Да ну это отродье Локи*. Жара меня убьет быстрее, чем они.
   Норд снисходительно улыбнулся. Ему тоже было жарко, но пока он вполне мог терпеть. Да и вообще, гораздо больше погоды, его волновали ноги Торвальда. Кандалы, что нацепил на него Бьёрдгар, позволяли идти медленно и аккуратно, рассчитывая длину каждого шага. При быстром перемещении в щиколотки начинали врезаться тонкие металлические шипы, раздирая их в кровь. С помощью доброго старика Вульфстана им удалось снять эти жуткие оковы, но пока Норд с Торвальдом добрались до него, под браслетами кандалов живого места не осталось. Из-за нехватки времени раны не промыли целебным отваром, а просто перевязали какими-то относительно чистыми тряпками, нашедшимися у супруги Вульфстана. Она же собрала беглецам немного нехитрой еды в холщевый мешок, что теперь висел у Норда на плече.
   Путь по болотистой местности Линкольншира повреждениям Торвальда на пользу не пошел. В темноте викинг наступил в грязевую лужу и провалился, чуть ли не по колено. К утру раны воспалились, а кожа вокруг покраснела и стала гореть, как при лихорадке. Чем лечить друга Норд не знал и уповал на то, что здоровье у скандинава отменное, и крепкое тело само справится с недугом. Но ночью Норд проснулся от стонов и хрипов. Торвальд метался, лежа на мягком мхе. На его щеках цвел нездоровый румянец, по лбу и вискам бежали капельки пота, дыхание было сбитым и рваным. Норд попытался разбудить парня. Тот дернулся, что-то невнятно пробормотал, но глаз не открыл.
   Нахмурившись, Норд оторвал от низа рубашки полосу ткани и смочил ее в ближайшей лужице, благо их вокруг было немало. Отодвигая со лба Торвальда слипшиеся пряди светлых волос, Норд поразился тому, какой горячей была кожа его друга. Почти  как в первые дни их знакомства, когда Торвальд болел после купания в осеннем штормовом море.  Но тогда рядом была Годива, знающая все целебные травы и  коренья, и она быстро поставила его на ноги.
   Норда очень удивила ее забота о северном мальчишке. Казалось бы, рабы ненавидели викингов не меньше чем их благородные хозяева. И не без причин: викинги – известные работорговцы, грабители и насильники. К тому же, церковники, боящиеся за богатства, хранящиеся в их монастырях, и за крепость веры и своего влияния, постоянно подливали масла в огонь, осуждая язычников. Но стоило одному из этих язычников оказаться в том же положении, что и английские рабы, как все разногласия исчезли. Когда на шее Торвальда сомкнулся железный ошейник, он перестал быть врагом и безбожником и превратился в собрата по несчастью. Поэтому Годива стала помогать без малейших колебаний.
   Почти до самого рассвета Норд отирал пот со лба Торвальда, промакивал его запекшиеся губы влажной тканью и молился. И тому Богу, о котором по воскресеньям рассказывал святой отец, и тем, о которых ему успел поведать Торвальд.
   За пару часов до восхода Торвальд успокоился, видимо, провалившись в глубокий сон. Проснулся он бледным, с темными кругами под глазами. Но на ногах стоял крепко. Рассудив, что они ушли еще не достаточно далеко, и их в любой момент могут схватить, Норд и Торвальд решили идти вперед.
   Больше плохо Торвальду  не было, но прекратить волноваться Норд не мог.

***

   Весело потрескивали сухие поленья в огне, а над огнем, распространяя соблазнительный аромат свежего мяса, жарилась туша быка. Довольные викинги сидели кругом и поджидали момента, когда смогут получить свой ужин. Ботольфстоун оказался городом не слишком богатым, но их было не много, так что добра и девок на всех хватило. А еще в погребе местного богача обнаружился солидный запас браги, что не могло не обрадовать нормандцев.
   Солнце еще не село, но пьяные поющие и бахвалящееся  голоса уже стали разноситься над стоянкой. Те, кто еще были трезвы, беззлобно подтрунивали над выпившими товарищами, смеялись, жевали хлеб с вяленым мясом, чистили оружие и укладывали награбленное, готовясь к запланированному на следующий день отплытию.
   Следивший за быком провозгласил, что первые куски готовы, и истосковавшиеся по горячей пище, которой были лишены в море, воины кинулись к костру.
   Высокий сухощавый норманн с рыжей бородой отрезал от туши тонкие куски сочащегося жиром мяса и раздавал тем, кто изловчился пробиться поближе к кострищу. Впрочем, он четко следил за тем, чтоб никто не схватил лишней порции.
   - Дай мне еще, - грубовато попросил коренастый блондин со шрамом на левой щеке, - я Херьольву отнесу. Рыжебородый покосился на него с недоверием, но мясо выдал.
   Блондин направился к краю лагеря, где, темнее тучи, сидел командир их ладьи.
   - Херьольв, держи, - викинг поднял хмурый взгляд и, будто бы неохотно, протянул руку за едой.
   - Не нравится мне это все, Ингольв. Ух, не нравится…
   - Что? – не понял Ингольв.
   - То, что отбились мы ото всех.
   - Отчего ж? У нас хорошая добыча…
   - Добыча-то хорошая, только с большим войском, оно безопаснее… А мы еще и застряли здесь, - с этими словами Херьольв недовольно мотнул головой в сторону веселящихся воинов.
   - Ты боишься? – удивлению Ингольва не было предела: командиру викингов полагалось быть отважным и даже немного безрассудным.
   - Я просто думаю. Олаф обещал денег без риска. И я ему верю. Трюггвасон собрал много славных воинов. Этим жалким англичанам нечего ему противопоставить. А нас мало… Да еще и посмотри на них: упиваются, как свиньи! Их же дети во сне перережут!
   - Ты поставил дозорных. Чего еще надо?
   - Я бы прямо сейчас отплыл.
   - Да, ладно. До утра ничего не случится.
   Ингольв встал, хлопнул Херьольва по плечу и отправился за кружкой браги…

***

   Некстати зарядивший дождь ужасно мешал спать. Жара, на которую так ругался Торвальд, уступила место холоду. Так, по крайней мере, казалось Норду. Он сидел, сжавшись в комок, под пушистым кустом и мелко дрожал. Листва задерживала капли, но не спасала от промокания. А вот викингу, разлегшемуся на траве, непогода явно не мешала.
   - Торвальд…
   - А?
   - Тебе, что? Совсем не холодно?
   - Холодно? – удивившись, Торвальд приподнялся, опираясь на локоть, и, развернувшись, посмотрел на друга, - Норд, ты о чем?
   Норд горестно вздохнул и обнял себя за колени, сильнее притягивая их к груди. Он сжал зубы, чтоб они не стучали.
   - Эй, ты чего, замерз? – неуверенный кивок, и Торвальд, еле сдерживая смех, лезет к Норду в кусты. Игнорируя недоумение на лице англичанина, викинг уселся и прижал его к груди, обняв за плечи.
   Норда тут же окружило тепло, точнее жар, большого тела. В нос ударил терпкий запах пота, а слух уловил ровные удары сердца скандинава. Греться о кого-то, словно маленький ребенок, казалось Норду позорным,  но отодвигаться все равно не хотелось.
   - Ты холодный и липкий, как лягушка, - Торвальд засмеялся и стиснул Норда так, что у того затрещали кости.
   - Тише ты, покалечишь.
   - Не шуми. Тоже мне «Север»! Чуть похолодало – уже трясешься, - Норд пожал плечами, а Торвальд продолжил, - кстати, все хотел спросить, почему у тебя такое имя странное? Словно и не имя вовсе, а…
   Торвальд замолчал, и Норд продолжил за него:
   - Собачья кличка.
   - Норд, я…
   - Да чего уж там… Так и есть же. Господи, Торвальд, неужто не заметил?
   - Чего не заметил?
   Норд прикрыл глаза и отстранился. Ему так и не хватило духу рассказать, за что дед так издевался над Торвальдом. Боялся, что узнав, он возненавидит его. Да только вечно врать не будешь. Норд понимал, что признаться придется, и, наверное, лучше сделать это сейчас, пока еще есть возможность разделиться
   - Я… я ведь англичанин только на половину, - обернуться Норд боялся, поэтому не видел растерянного взгляда друга, - в общем, мать тогда еще совсем юной была. Дед по делам уехал, а на город напали. Ваши, викинги. Ну, ее изнасиловали. Я потом не раз слышал, как Бьёрдгар бормотал, что она трусливая бесхарактерная дура не смогла выпить… Ну, знаешь, корень такой есть? От него ребенок во чреве матери умирает. Вот… А когда я родился, и мать сказала, что никому меня не отдаст, он решил мне сам имя дать… На глаза голубые посмотрел, ну, и…
   - Ну, все, все, - сильная рука притянула обратно в крепкие объятья, - чего так разнервничался? Так ты наш выходишь?
   - Выходит, что ваш.
   - Ну и здорово.
   - Да ничего хорошего! Торвальд, да ты что, не понимаешь? Он ж тебя из-за меня бил! Мать меня не давала, вот он на тебе и отыгрывался.
   - Да это и так понятно было, - Норд оглянулся и наткнулся на безмятежную улыбку.
   - Не злишься?
   - Совсем глупый, - Торвальд запустил руку Норду в волосы и стал их потихоньку перебирать. Тепло, легкие прикосновения и спокойное дыхание Торвальда быстро убаюкали Норда, и он заснул.

***

   - Слушай, ты уверен, что мы вообще туда идем?
   Норд пожал плечами, но шага не замедлил. Тяжело ориентироваться там, где был всего один раз, и то много лет назад, да еще когда идешь не по тракту, а болотом, но чувство направления у Норда всегда было отменным, и он надеялся, что оно не подведет и на этот раз.
   - Сколько мы уже идем? Почти неделю?
   Призадумавшись, Норд кивнул:
   - Да. Около того. А что?
   - Да я боюсь,  что опоздаем. Ты понимаешь, нападающим сидеть в Ботольфстоуне смысла нет. А теперь представь: пока гонец до владений Бьёрдгара добрался, пока мы дойдем. Уплывут же…
   Норд  замер. Его подобные мысли не посещали. Почему-то с момента их бегства он думал, что когда они доберутся до Ботольфстоуна и встретят соплеменников Торвальда, все несчастья в их жизнях закончатся. О том, что их там никто не ждет, он просто не думал.
   - И что же нам делать?
   - Я не знаю.
   Норд рассеянно побрел вперед. Все же лучше двигаться дальше и размышлять на ходу.
   - Как считаешь, они двинутся вглубь или поплывут восвояси?
   Торвальд нахмурился.
   - Уплывут. Я так понял, людей у них не много. Так только прибрежные деревеньки да городишки грабить можно.
   - Может тогда стоит выйти к берегу?
   - Зачем? Вряд ли они пойдут на юг. С добычей домой должны двинуться. Да даже если и сюда, нам от этого толку чуть. Ты их, может, и заметишь, а вот они тебя?
   - И все же.

***

   Херьольв был взбешен. Мало того, что из-за пьянки, устроенной командой, отплытие пришлось отложить почти на сутки, так теперь еще эти олухи и чем-то отравиться ухитрились. Когда половина команды, вместо того, чтобы грести, позеленев, свесилась за борт, он был готов отдать приказ выкинуть всех больных за борт.
   А потом он громогласно вспоминал все известные ему проклятия, пока вел корабль по мелководному заливу к берегу, где ожидающие набегов англичане держат свои дозоры. Правда, к своему большому счастью, викинги выплыли на совсем дикое место. Узкая полоса песка, а сразу за ней начинается густой лес. Воздав хвалу Ньерду,** Херьольв велел вытащить драккар на берег и найти веток для костра. Внимательно посмотрев на своих людей, он понял, что ночевать придется на суше.
   К вечеру заболевшим стало хуже. Огромные сильные мужчины валялись по земле, держась за животы, и скулили от боли. К тому же, пресной воды на корабле было не так много, и ее запасы уже подходили к концу, а найти ключ или ручей викинги так и не смогли.
   - Что делать будем? – спросил принесший охапку веток Ингольв. Херьольв дернул плечом. Он уже два часа задавал себе тот же вопрос, но ответ так и не нашел.
   - Вы осмотрели лес? Здесь же кругом болота, значит должна быть вода, - зло воскликнул командир.
   - Мы посмотрели, где смогли. Чащоба непролазная.
   Херьольв снова принялся сквернословить. А в какой-то момент понял, что ругается не один. Ему вторил  голос, доносящийся из леса. Еще мальчишески звонкий голос поминал Локи и его отродия, насылал на ветки и деревья страшные проклятия и вворачивал особенно крепкие норвежские и исландские словечки. Через пару минут стал слышан еще и задорный смех. Видимо кто-то славно потешался над громко выражающим свое недовольство.
   Сначала Херьольв просто очень удивился. Потом испугался, что англичане их таки засекли. Потом одумался и, поудобнее перехватив боевой топор, стал ждать гостей.
   Они появились совсем скоро. Из зарослей, вывалилось двое мальчишек. Причем, судя по белокурым макушкам, одного с Херьольвом племени. И, похоже, увлеченные беседой друг с другом, викингов они не слышали. Поэтому, оказавшись посреди толпы мужчин, невероятно удивились.

***

   Исцарапанный и грязный, с глубокими порезами на руках и подранной одежде, Норд с самым гордым видом продемонстрировал Херьольву тонкие сморщенные корешки.
   - Что это? – брезгливо спросил викинг.
   - Лекарство. Меня Годива, наша знахарка, всегда просила их собирать, когда кто животом болел.
   Викинг озадачено посмотрел на Норда. Поискал глазами Торвальда, который уже о чем-то увлеченно разговаривал с каким-то рыжим норманном, и окрикнул его. Тот тут же подскочил и встал за Нордом. Тут выяснилась причина недоумения скандинава – он просто не понял, что Норд сказал. Торвальд усмехнулся и пояснил.
   Херьольв бросил на добычу Норда недоверчивый взгляд, словно прикидывая, насколько ядовито принесенное им растенье.
   - И что с ним делать?
   - Помыть, порезать, сварить, выпить.
   - У нас почти нет воды.
   - Воды? – Норд несказанно удивился: ему, выросшему в болотистом Норфолке, было не понять, как можно не найти источник чистой воды, - у вас есть какая-нибудь посуда? Сейчас наберем.
   Херьольв неопределенно махнул рукой в сторону драккара и отвернулся. Норд, ничуть не смутившись, пошел искать, во что набрать воды. Он чувствовал: беда, в которую попали викинги, это его шанс добиться их расположения. Чем существеннее будет его помощь, тем меньше вопросов ему будут задавать, тем легче примут.
   Обнаружив пару больших кожаных бурдюков, Норд подхватил их и снова направился к лесу. К моменту его возвращения Торвальд уже развел костер. Наполнив железный чан, найденный среди груза, Норд поставил его на огонь и принялся чистить коренья. Забросив их в воду, Норд извлек из-за пазухи еще один корень. Короткий и толстый. Он показал его Торвальду и заговорщицки улыбнулся:
   - Для твоих ног.
   - Скорее уж для твоих рук. У меня уже почти все зажило, а ты вон, как изранился.
   Норд посмотрел на свои ладони так, будто впервые увидел. Слегка надавил на один из порезов и недовольно поморщился.
   - Ладно. Тоже промою. Слушай, а они нас потом с собой возьмут?
   - Если твое снадобье подействует, возьмут. Только пока не в Норвегию. Я уже выяснил, они оттуда.
   - А куда?
   - Они на юг плыли, когда эта хворь пол-экипажа свалила. Говорят, там большой отряд. Его ведет Олаф Трюггвасон, потомок самого Харальда Прекрасноволосого.***
   Норд задумался.
   - Что это значит для нас?
   - Пока не знаю. Но надеюсь, что возможность попасть домой. И, Норд…  мы не говорили об этом, но… я надеюсь, ты поедешь со мной. Я имею в виду не просто отсюда. А совсем со мной. Ну, к моим. Я уверен, отец и братья будут рады.
   - Спасибо, но… посмотрим.
   Норд кинул в кипящий раствор оторванный на болоте кусок рубашки и принялся разматывать повязки на ногах Торвальда.

______________
*Локи - бог огня, олицетворение грозного пожара. Единственная его цель – погубить богов и все мироздание. Он породил множество чудовищ.
**Ньёрд - бог моря,управляет движением ветров и усмиряет огонь и воды.
***Харальд Прекрасноволосый - первый король Норвегии.

Отредактировано Nnik (2013-03-17 21:52:46)

0

4

Глава 3

   Драккар легко скользил по поверхности бурного Северного моря, ведомый попутным ветром, наполняющим парус. Солнечные лучи играли на волнах, заставляя воду сиять как золото. В воздухе витал свежий солоноватый запах океана. Только пронзительные крики чаек нарушали зачарованное спокойствие, царящее на корабле.
   Норд впервые плыл по морю, и острый щемящий восторг наполнял его душу. Мощь судна, врезающегося в толщу воды, дрожью передавалась его телу и разливалась по жилам жидким огнем. Синий простор теперь казался Норду не бескрайней пустыней, а безграничной свободой, бесчисленным количеством возможностей и путей, по которым можно пустить свою судьбу. Он больше не чувствовал трепета пред стихией – он был властелином, всемогущим повелителем.
   - Нравится? – с лукавой улыбкой спросил привычный к морским путешествиям Торвальд.
   - Это… - задыхаясь, выпалил Норд, - это непередаваемо! Я… Господи, Торвальд! Это… это… - Норд замолчал, не в силах подобрать слова. Зато Торвальд прекрасно понимал, что его друг хотел выразить.
   - Это – жизнь. Жизнь, Норд. 
   - Жизнь, - эхом вторил Норд.
   - Вот погоди, - задорно улыбнулся викинг, - мы потом, когда на север отправимся, в открытое море выйдем. Туда, где нет берегов. Только небо и вода.
   Норд закрыл глаза и представил себя точкой, песчинкой среди вечной синевы. Но не ужас заполнил его сознание, а счастье. Чистое и простое. Счастье от того, что не будет больше угрозы рабства, не будет страха.
   Неожиданная мысль резко вернула Норду привычное практичное мышление. На Торвальда-то ошейник уже одели. И он до сих пор на нем. Тонкая полоска металла, отличающая свободного человека от бесправного раба. Скосив глаза, Норд заметил, что шею Торвальда закрывает свободно обмотанный кусок ткани. Задумавшись, Норд вспомнил, что так было, еще когда он принес лекарственные коренья. Значит, Торвальд скрывает свое положение от викингов на корабле. Развернувшись и придвинувшись ближе, Норд сквозь материю дотронулся до ошейника. Торвальд нахмурился, мотнул головой и вопросительно выгнул бровь.
   - Это опасно?
   Торвальд отстранился и сосредоточенно посмотрел вдаль. Вздохнул и пожал плечами.
   - Кто-нибудь видел?
   Торвальд покачал головой, на несколько мгновений прикрыл глаза и, повернувшись к Норду, беззаботно улыбнулся. Что ж, его право. Норд понимал, что Торвальд гораздо лучше него разбирается в обычаях и нраве викингов, поэтому решил не лезть.
   - Куда мы плывем?
   - Они хотят догнать армию Трюггвасона. Олаф вроде собирался напасть на Ипсо… Ипсу… - Торвальд запутался в непривычном труднопроизносимом сочетании звуков.
   - Ипсуич?
   - Да.
   - Сколько же у них воинов? Ипсуич – не деревенька. Это большой город. Порт.
   - Много. Сколь я понял из рассказов Херьольва, там так много воинов, что я и посчитать не в силах. У них столько кораблей, сколько пальцев на руках трех человек или даже больше. А на драккаре может плыть по шесть-восемь рук людей.
   - Они… новая Великая армия*? Этот ваш Олаф хочет возродить Данелаг**? – ужаснулся Норд.
   - Нет. Ему просто нужны деньги. И не ему одному. Поэтому столькие пошли за ним.
   - Значит, плывем в Ипсуич?
   - Ну, пока туда. Правда, я сомневаюсь, что мы его там застанем. Но, наверняка узнаем, куда все двинулись дальше.
   - Торвальд! – позвал Ингольв, которого Норд для себя определил, как второго по значимости в команде, - ветер ослаб. Херьольв скомандовал садиться на весла. Снадобье твоего друга, конечно, недурно помогло, но, все же, многие еще слабы. Так что давай, помогай.
   Торвальд усмехнулся, подмигнул Норду и, оставив его на носу, потихоньку пошел искать место среди гребцов.

***

   Ипсуич представлял собой жуткую картину. Развороченный, выпотрошенный город встретил команду Херьольва снесенными воротами и пустынными улицами. Двери домов были сорваны с петель, а на местах многих жилищ тоскливо чернели пепелища со стелющейся дымкой.
   Норду казалось, что он лицезреет результат несчастного случая. Как, например, тогда, когда при починке крыши на одного из рабов деда упало бревно. Бедняге перебило хребет, и он долго дергался и хрипел. Вокруг расползалось багровое пятно крови, лицо несчастного постепенно бледнело, а во взгляде горело ледяное пламя смерти. Постепенно его глаза потускнели, подернулись пеленой забытья, и, издав последний полузадушенный стон, раб скончался. А Норд еще долго стоял и смотрел на тело невольника. Смерть заворожила его. То, с какой легкостью жизнь покинула тело, пугало и восхищало одновременно. Вид худого, грязного, изломанного тела вызывал отвращение и трепет. Казалось бы, надо отвернуться, спрятаться, не видеть, забыть. Но нет сил отвести взгляд.
   Так было и с Ипсуичем. Норд смотрел вокруг широко распахнутыми глазами. Каждый вдох давался с трудом, потому что августовский воздух казался обжигающе-холодным, стылым. Словно во сне, Норд протянул руку и провел по обуглившийся стене. На кончиках пальцев остались темные пятна золы. Неверяще глядя на них, Норд пошел дальше, по-прежнему держа ладонь перед собой.
   Когда на плечо Норда легла тяжелая рука, по его телу прошла волна дрожи.
   - Тише. Это я, - Торвальд развернул Норда лицом к себе и понадежнее перехватил за предплечье, - не ходи дальше.
   - Почему?
   Отводя взгляд, Торвальд ответил ровным голосом:
   - Нечего тебе там делать. Надо было вообще на корабле остаться.
   - Торвальд?  - Норд дернулся, пытаясь двинуться вперед, - я не собираюсь никому мешать.
   - Просто не ходи. Пожалуйста.
   Норд пожал плечами.
   - Долго еще?
   - Не думаю. Все… все, что было можно, отсюда уже вывезли – брать нечего. Женщ… В общем, - словно рассердившись на себя, быстрее заговорил Торвальд, - они только узнают, где сейчас Трюггвасон.
   Нервно оглянувшись по сторонам, Торвальд выдохнул:
   - Норд, будь тут. Никуда не уходи. Я скоро вернусь.
   Некоторое время Норд действительно стоял на месте. Но ему быстро наскучило, и он решил, что немного пройтись можно. Его внимание привлек одинокий относительно целый домик. Его окна даже были чем-то завешаны, так что создавалось впечатление, что он жилой.
   Приблизившись, Норд услышал тяжкий стон. Помявшись, он вошел в прикрытый куском материи дверной проем. В помещении было темно, и как Норд ни напрягал зрение, разобрать что-либо у него не получалось. Стон повторился, и Норд пошел на звук.
   В маленькой комнате с окошком на узкой кровати лежала женщина. Пожалуй, она была еще молода, даже юна. И, наверное, еще недавно она была красавицей. Но не теперь. Желтовато-бледное, будто восковое, лицо, фиолетовые круги под ввалившимися глазами и сломанное тело. Женщина лежала, неестественно раскинув ноги, а под ее бедрами была кровавая лужа. Похоже, она находилась в таком положении уже давно, потому что тряпки, служившие ей постелью, уже не впитывали кровь. Тяжелое, неглубокое, рваное дыхание иссушило губы лежащей. А пустой невидящий взгляд и невнятное бормотание были признаками бреда.
   Растерянно оглядевшись, Норд увидел в углу кувшин. Взял, принюхался. Вода была застоявшейся, несвежей, но судя по количеству крови, покинувшей тело женщины,  это уже не сыграет никакой роли. Норд аккуратно приподнял голову с густыми русыми волосами, и приложил кувшин к запекшимся губам. Сделав несколько глотков, женщина закашлялась, ее взгляд прояснился. Она окинула Норда полным ужаса взглядом и распахнула рот в беззвучном крике. Она приподняла подрагивающую руку, но от слабости тут же уронила ее назад. Глядя на Норда, она видела дьявола, губящего чистых дев, монстра, вышедшего из старинных легенд,  дабы найти жертву для своих страшных забав. Лицо женщины исказила гримаса, она судорожно забилась на кровати, издавая страшные, хрипящие звуки.
   Норд выронил кувшин и выбежал вон. Его била крупная дрожь. Отвращение, страх и осознание собственной глупости и наивности смешались и застряли  мерзким комком слизи где-то в утробе. Через скольких же мужчин должна была пройти  эта несчастная, чтобы получить такие повреждения? Какими грубыми и жестокими должны были они быть? И им, одному из них, одному из викингов, вручил Норд свою жизнь. Ведь теперь он зависел от Торвальда ничуть не меньше, чем тот от него, пока был в собственности у Бьёрдгара. Даже больше. Каким глупцом нужно быть, чтоб так довериться викингу? Норд бессильно замычал. Он всегда знал, что северяне звери, насильники, убийцы. Но знание это было каким-то отстраненным, абстрактным. И познакомившись с Торвальдом, он даже не пытался соотнести его с образом викинга.  А ведь он такой же. И ничто ему не помешает, если для него это будет выгодно, убить Норда. Раздавить как насекомое. Норд ведь рядом с ним просто хиляк, неспособный за себя постоять. Торвальд даже не заметит его сопротивления. Просто задавит.
   Выскочив из домика, Норд, не задумываясь, продолжил бежать. Он несся по разоренному Ипсуичу, спасаясь от неведомого врага. За каждым углом ему мерещились воины с оружием, только и ждущие подходящего момента, чтобы начать мучить его. Ноги вынесли Норда к городским воротам. Не притормаживая, он минул их и побежал по пыльной дороге, не видя ничего вокруг.
   Через некоторое время мышцы стало сводить от постоянного напряжения, в груди все  загорелось огнем, перед глазами заплясали темные пятна. Норд рухнул, силясь отдышаться. 
   С трудом приподнявшись, он сам испугался того, что натворил. Как же глупо было бежать. Без еды, без денег, без цели. Норд тряхнул головой и провел ладонью по грязному лицу. Невесело усмехнувшись, он подумал, что последнее время его холодный трезвый ум стал ему часто изменять. Непорядок. Теперь главное не суетиться и как следует продумать каждый следующий шаг.

***

   Подумать не получилось. Только Норд успокоился достаточно, чтобы здраво размышлять, как раздался скрипучий голос:
   - Гляньте-ка, кто уздеся сидит-то! Викинг! Безбожник! Убивец!
   Обернувшись, Норд понял, что попал в очень неприятную ситуацию. Выйдя из города, он отбился от отряда и остался один. А в поле были крестьяне. Крестьяне, которых викинги Олафа не напугали так сильно, как жителей Ипсуича. И которые люто ненавидели захватчиков с севера. А сейчас в их руках оказался Норд. И, похоже, всю свою злость англичане выместят на нем. Вилы легко превратятся в грозное оружие в руках разъяренных людей. А Норд даже убежать не сможет. Слишком устал. Оставалось надеяться, что его безукоризненный английский убедит их в его непричастности к погромам, время от времени учиняемых викингами.
   - Я англичанин!
   - Ушто, мы што ли викинга ото нашего-то не отличим?
   - Но я действительно родился и вырос здесь!
   - Укак же! Говоришь-то ты складно, конечно, токо нас не проведешь. Бей его!
   Услышав это визгливое «бей его!», Норд понял – это конец. Вот и убежал, вот и спасся от варваров.
   Крестьяне начали потихоньку приближаться, и Норд зажмурился, надеясь, что так боль будет не такой острой. Первый, пробный удар древком вил пришелся на ребра. Норд вскрикнул и обхватил грудь руками. Боль прокатилась по позвоночнику. Увидев, как на него направляются острые зубья, Норд дернулся, и удар пришелся вскользь. На боку появился жгучий порез, из него брызнула кровь.
   - Не трогать его! – мощный трубный окрик заставил крестьян отшатнуться. Торвальд, огромный, неудержимый как стихия, ужасающий, как Тор*** во гневе, несся от Ипсуича, ведя за собой еще нескольких викингов. От быстрого бега он раскраснелся, широкая грудь тяжело вздымалась, но вымотанным северянин не выглядел.
   Крестьяне заверещали и, побросав инструменты, кинулись прочь.
   - Норд! – Торвальд рухнул на колени рядом с другом и взволнованно заглянул ему в лицо, - ты как?
   - Нормально, - коротко, на выдохе.
   - Тор всемогущий, зачем ты сюда пошел? – в голосе смешались тревога и злость.
   - Я… заблудился.
   - Ты сумасшедший! Ну, я же просил немного постоять на одном месте? Неужели так сложно? Хорошо хоть Асвальд заметил, как ты выбежал за ворота. Норд, ну, нельзя же быть таким безрассудным! Тебя же чуть не убили!
   Норд виновато всхлипнул и уткнулся лбом Торвальду в грудь.

***

   Драккар медленно полз по ленте Блэкуотер****. Викинги осторожно гребли, опасаясь сломать весла или сесть на мель из-за незнания дна. Темные деревья обступали реку, нагоняя тревогу.
   Норд сидел на носу, обхватив руками колени. Утренняя прохлада заставляла его зябко ежиться, в то время как норманны явно наслаждались погодой. Норд посмотрел на черную в предрассветных сумерках воду и подумал, что давший название реке должно быть тоже видел ее ранним утром.
   - Замерз? – тихо, не желая напрасно тревожить природу, спросил подошедший Торвальд. Норд пожал плечами, - держи, - викинг протянул другу шерстяное одеяло. Кутаясь в теплую материю, Норд благодарно кивнул и снова уставился на воду, - ты чего такой тихий?
   - Все в порядке.
   - Не ври, - нахмурился Торвальд, - я же вижу: ты сам не свой после этого вашего проклятого Ипсу… Ипсо… ну, ты понял, - не отрываясь от созерцания реки, Норд пожал плечами, - хватит, - викинг почти рычал, - чего ты боишься?
   Норд вздрогнул. Боится? А он и не подозревал, что Торвальд такой проницательный.
   - Просто испугался, когда те крестьяне напали.
   - А чего испугался, когда за город убежал?
   - Я… - растерялся Норд, - ну, я там женщину одну встретил, ну, и…
   - Понятно. Я тебе теперь противен?
   - Не знаю. Ты… ну, черт! В этом-то и дело. Торвальд, я просто не знаю, что теперь о тебе думать. Ты… ты же вроде мой друг. Помогаешь, защищаешь вон… Но ты же один из них, - Норд мотнул головой в сторону гребцов, - поступаешь так же. Ты ведь убивал, грабил, насиловал! И кто знает, сколько еще ты будешь таким хорошим со мной!
   - Я… мне приходилось убивать. Тут ты прав, - медленно проговорил Торвальд, - и грабить. Это то, чем живет большая часть моего народа. Но, если для тебя это так важно, я никогда, слышишь, никогда не трогал женщин. И не потому что молод. Просто у меня есть сестра. Фрейдис. И у меня в нутре все переворачивается, когда представляю, что ее против воли кто тронуть может. И я понимаю, что все женщины чьи-то сестры, дочери, матери. И… и я не один такой. Конечно, есть и звери, любящие насилие, наслаждающиеся чужой болью. Есть и такие, кто считает подобное признаком силы, мужественности. Есть те, кто боясь опозориться, принимают участие в этом ужасе. Но далеко не все.
   - Я… Торвальд. Я не знаю.
   - Норд, я не оборотень*****. Я человек. И не обращусь в одно мгновение в монстра, не растерзаю тебя. Я всегда приду на помощь. А ты… ты должен решить, хочешь ли дальше идти по одной дороге с викингами. Помня о том, что они, как и англичане разные. Скоро может стать поздно выбирать. А еще… я в любом случае поддержу тебя. И я останусь здесь, если ты попросишь.

***

   Лагерь, разбитый викингами на острове посреди Блэкуотер, впечатлял. Драккары, причаленные вдоль берега, поражали количеством и красотой. Длинные деревянные судна с огромными резными головами драконов на носах. Норд с интересом рассматривал шумный стан, вслушиваясь в звуки чужой речи.
   - Торвальд, почему я так плохо понимаю, что они говорят?
   - А, просто я тебя учил только норвежскому и исландскому – тем языкам, на которых сам говорю. А здесь много датчан. Я и сам их плохо понимаю. Но большинство из них слегка владеет и моими языками, так что если будет надо, разберемся.
   - Понятно. А куда нам идти? Здесь такая тьма народа!
   - Думаю, мы негласно присоединены к ладье Херьольва, так что пристроимся у них, а там посмотрим. Я попробую поискать норманнов, может знакомых встречу. Тогда домой попасть проще будет. Правда мои сейчас должны быть в Исландии, но вряд ли кто сразу туда пойдет. А через Норвегию проще.
   - А еды нам положено?
   - Вот уж не знаю. Если честно, я раньше нахлебником как-то не плавал. Но, вообще, должны покормить. Только не скоро. Пока Херьольв на доклад к Трюггвасону сходит, пока место нам определят. Пошли прогуляемся пока по лагерю.
   - А это не опасно? – настороженно спросил Норд.
   - Не-а. Мы ж свои. Пошли давай.
   Прогулка и впрямь оказалась интересной. Как не вязался у Норда Торвальд со стандартным образом викинга, так он не мог представить и викингов в быту. Они казались ему вечными войнами, даже спящими с оружием в руках. А сейчас Норд мог наблюдать, как варится обед, как собираются дрова и поддерживается огонь. Он даже заметил, как какой-то огненноволосый датчанин штопает рубаху.
   В центре стана обнаружился огромный шатер. Норд решил, что в нем, должно быть, живет Олаф. Из шатра вышел Херьольв, а за ним мужчина с белыми волосами. Действительно белыми, что было редкостью даже для норманнов. Торвальд тоже был блондином, но его локоны были цвета солнца.
   Мужчина был высок, широк в плечах. Короткие рукава нижней рубахи****** открывали бугрящиеся на руках мышцы, а широкий пояс перетягивал тонкую талию. На вид ему было лет двадцать пять, то есть чуть больше, чем Норду, но взгляд у него был как у много повидавшего мудреца. Мужчина махнул рукой куда-то вглубь острова и что-то сказал. Прищурившись, выслушал ответ Херьольва и покачал головой. Херьольв покачал головой и направился к своей ладье, а блондин развернулся и поймал внимательный взгляд Норда. Приветливо улыбнулся, кивнул и вернулся в шатер.
   А Норд смутился и тихо спросил у Торвальда:
   - Это этот ваш Трюггвасон?
   - Что? А, да.
   - Молодой совсем.
   - Главное, что удалой. Я тут поспрашивал, завтра планируются переговоры с англичанами. Они надеются получить деньги без боя.
   - Не знаю, - задумчиво протянул Норд. Деньги будут у богачей брать, по бедноте собирать долго. А чем больше у человека сума, тем неохотнее он расстается с ее содержимым.

***

   Эрл******* Этельстан нервно теребил бороду. Ему совершенно не хотелось расставаться с золотом. Но и иметь дело с викингами тоже. Большая часть жителей Малдона******** – крестьяне и кэрлы. Против отряда викингов невиданных со времен Великой армии размеров они не выстоят. Будет бойня. Но надежда на сохранение богатств оставалась.
   - Эрл Биртнот, вам была поручена охрана побережья Эссекса. Многотысячная армия викингов не способствует нашей безопасности, не так ли?
   Эрл Биртнот, высокий худощавый брюнет, побледнел, а по его щекам поползли багровые пятна.
   - Эрл Этельстан, мы собрались именно для решения этой проблемы.
   - Выбейте их – вот и все решение.
   - Не стоит горячиться, - вмешался сухонький старичок архиепископ Сигерих*********, - многоуважаемый эрл Этельстан, замечание о многочисленности язычников было чрезвычайно верно. В попытке противиться им мы только сгубим множество невинных жизней. Они потребовали переговоров, значит, просто желают денег. Так давайте дадим им их.
   - Что? – взъерепенился молодой и ретивый архимандрит Этельгар, - озолотить этих безбожников? Отдать им богатство великой церкви на поругание?
   - Но…
   - Нет! – слюна брызнула с губ беснующегося архимандрита, - не бывать такому! Эрл Биртнот, это ваш святой долг! Долг пред страной, правителем нашим Этельредом и святой церковью. Уничтожить их, растоптать. Пленить и предать огню, - глаза Этельгара заволокла мечтательная дымка, он начал раскачиваться в экстазе, - снять с них кожу, вспороть животы и медленно, аккуратно вытаскивать внутренности так, чтоб не издохли раньше времени.
   Этельстан довольно улыбнулся и повторил:
   - Да. Святой долг. Да падут враги земли нашей и церкви!

______________
* Великая (языческая) армия - армия викингов родом из Дании, разграбившая и завоевавшая большую часть Англии в IX веке, крупнейшие силы в своём роде, включая сотни судов и тысячи людей.
** Данелаг - территория в северо-восточной части Англии, отличающаяся особыми правовой и социальной системами, унаследованными от норвежских и датских викингов, завоевавших эти земли в IX веке.
*** Тор - один из асов, бог грома и бури, защищающий богов и людей от великанов и чудовищ.
**** Блэкуотер - "черная вода", река в Англии, на которой стоит город Молдон.
***** Оборотень - в скандинавской мифологии оборотнями были берсерки, обращающиеся в животных в неистовстве боя.
****** Нижняя рубаха - богатые викинги носили по две нижние рубашки. Одна - простая, вторая расшитая, выглядывала из-под верхней.
******* Эрл - титул высшей аристократии англосаксонской Британии.
******** Малдон - старое название современного Молдона.
********* Архиепископ Сигерих - англо-саксонский церковный деятель, паломник, архиепископ Кентерберийский в 990—994 годах.

Отредактировано Nnik (2013-03-17 21:58:41)

0

5

Глава 4

Кто достоин, тот жребий
В боях изберет:
Победит, или Один
Его заберет!
Этот свет - поле битвы
За блага Земли…
(автор не известен)

   Ласковое августовское солнце приятно грело разлегшегося на сочной, слегка влажной траве Норда. Легкий игривый ветерок скользил по его телу и кокетливо баловался прядями волос. Шальной лучик скользнул по лицу и Норд недовольно поморщился. Лениво приподняв руку, он закрыл ею глаза и расслабленно улыбнулся.
   Наблюдавший эту картину Торвальд тоже улыбался. Он еще некоторое время тихо постоял в сторонке, а потом шагнул вперед и кинул на землю рядом с Нордом легкий клинок.
   - Эй, соня, поднимайся!
   Норд сдвинул руку и приоткрыл один глаз.
   - Чего ты хочешь?
   - Вставай, говорю. И меч бери.
   - Зачем? – искрене удивился Норд.
   - Хочу посмотреть, что ты можешь.
   - В смысле? Торвальд, да я же сроду меча…
   - Бери давай, - с этими словами Торвальд приблизился и, небрежно перехватив клинок, близнец отданного Норду, замахнулся и ударил. Норд отскочил с прытью, какой сам от себя не ждал. Развернувшись, он удивленно взглянул на друга.
   - Ты что творишь?
   Торвальд не ответил и снова приготовился атаковать. Острие описало короткую дугу, и на плече Норда едва не появилась рана. Замах, удар, прыжок. Обиженно-напуганное сопение со стороны Норда и снисходительная улыбка на лице Торвальда. Еще удар, разворот, неудачно подвернувшийся под ногу корень, и меч плашмя обрушивается на ягодицу Норда. Почти не больно, но жутко обидно.
   - Торвальд! – голос полон возмущения и бессильной ярости.
   - А ты прекращай валять дурака и подними уже оружие!
   Норд нахмурился, что-то буркнул себе под нос, но клинок взял. Сделал на пробу пару неуклюжих взмахов и тяжело вздохнул. Приплюснутая железная палка казалась ему ужасно несуразной, ее вес неприятно тянул руку. Заметив довольное выражение на лице Торвальда, Норд напрягся и постарался скопировать позу норманна.
   - Да, вот так, - Торвальд пошел по кругу, обходя Норда. Поднял руку с мечом, опустил, будто целясь по ногам, а потом резко изменил траекторию движения клинка, нанося удар в грудь. Выгнувшись под немыслимым углом, Норд сумел избежать ранения. А выпрямившись, попытался атаковать сам. Но Торвальд с легкость, словно играючи, отбил все его выпады. А потом резко двинул кистью и оружие Норда полетело в сторону. Оскорбленное лицо Норда заставило Торвальда расхохотаться так, что слезы брызнули из глаз.
   - Молодец, - отсмеявшись, выговорил Торвальд, - выучки, конечно, никакой, да и силенок маловато, но реакция хорошая. Гибкий и верткий.
   - «Выучки маловато», - ворчливо передразнил Норд, - да откуда ей взяться-то? Я ж первый раз в жизни оружие серьезнее разделочного ножа в руках держу! А если б не был «гибким и вертким»? Что? На кусочки бы меня покромсал?
   Пламенная речь Норда вызвала у Торвальда новый приступ смеха. Кое-как успокоившись, викинг ответил:
   - Не дури. Кто ж тебя на самом деле бить-то бы стал? Я ж так – баловался. Ну, по попе хлопнул, так оно не опасно. А так, руку бы отвел, да и все. Я ж не полную силу в удары вкладывал: убивать тебя в мои планы не входило.
   От немедленного возмездия Торвальда спас шум, донесшийся из лагеря. Видимо вернулись парламентеры. Норд решил, что результаты переговоров ему важнее и быстро зашагал к центру стана, впрочем, не забыв одарить Торвальда испепеляющим взглядом. Норман же ни чуть не расстроился. Только пожал плечами, подобрал клинки и зашагал следом.

***

   Лагерь викингов сбрасывал расслабленное оцепенение, овладевшее воинами с момента прибытия на островок посреди Блэкуотер. Быстро и аккуратно сворачивались шатры, паковались пожитки, запасалась вода. Перепроверялось оружие и щиты. До блеска драились шлемы.
   На месте шатра Олафа собрались все главы ладей. Они стояли неровным кругом, внимательно вслушиваясь в слова своего предводителя.
   Не зная, чем себя занять, пока все готовятся к отплытию, Норд тоже пробился к центру разворошенного стана и наблюдал за совещанием. Его норвежский все еще был недостаточно хорош, но основные мысли он улавливал. Норд вообще заметил, что понимает гораздо больше, чем может сказать.
   - Решено? – разнесся раскатистый голос Олафа. Толпа загудела, зашевелилась. Кто-то закивал головой, кто-то затряс руками, нашлись и такие, кто начал недовольно бурчать, но серьезных возражение не было. Викинги начали разбредаться, и Трюггвасон остался один. На лице мужчины было спокойное, беззаботное выражение, будто он собирался вести людей на речную прогулку, а не в бой. Переступив с ноги на ногу, Олаф запустил пятерню в волосы, растрепал белоснежные пряди, тряхнул головой и потянулся. Сильное тело пластично изогнулось, под тонкой рубашкой заиграли мышцы, на руках натянулись сухожилия. Приподнявшись на носочки, викинг качнулся и расслаблено обвис. А потом слегка наклонил голову, и засмотревшийся Норд попал в его поле зрения.
   - Чего бездельничаешь? – голос был сердитым, а глаза улыбались.
   Вопрос поставил Норда в тупик. Он совершенно не представлял себе, как объяснять главе огромной армии северян, что ему просто не нашлось занятия, и он ушел, дабы не мешать. Помявшись, Норд нервно пожал плечами и сделал неопределенный жест рукой. Трюггвасон нахмурился:
   - Иди уже.
   Норд кивнул и кинулся к драккару Херьольва.
   - Где тебя опять носит?
   - На собрание смотрел.
   - Чего тебе там надо было? Все важное Херьольв передаст.
   - Торвальд, ну, неужели тебе ничуть не интересно? Все же, так или иначе, но нам придется участвовать в затеваемом ими.
   Торвальд вздохнул, опустил на землю огромную плетенную корзину, которую нес на корабль и внимательно посмотрел в глаза Норда.
   - Знаешь, нам бы лучше там особо ни в чем не участвовать. Не наше это дело. На победу у англичан шансов, конечно, никаких нет. Не знаю даже, чем они думали, отказываясь платить… Но и наших, кого-нибудь да убьют. И мне бы очень не хотелось, чтобы это были мы. Я тут разрешение спросил… Слушай, не знаешь, кого в запасе оставляют? Трюггвасон не дурак, он такую толпу сразу в бой не бросит – смысла нет. Только мешать будут.
   - А вот ты спрашиваешь, зачем на собрание ходить, - проворчал Норд, - вот как раз за тем, чтоб знать, кто и что делать должен. А в запасе чуть ли не половина остается. Зачем тебе?
   - Знать-то здорово, только представь, что будет, коли всякий желающий начнет на сборы командиров ходить? На то есть полные сборы, туда все идут. А так… и там мешают, и тут никто не работает. А зачем спрашиваю… Так не в драку ж нам лезть. Так что поплывем на другом корабле. И не отходи от меня. Вообще. Если что, не дам в обиду.

***

   Норд уже просто не мог спокойно стоять на месте. Они еще утром переправились с острова, но ему так и не позволили сойти с корабля. Неизвестность сводила Норда с ума. Теперь он понял, что самое для него страшное – это бездействие. Вот казалось бы: и так понятно, чем все закончится, а мелкие детали для него не имеют значения. Но не иметь возможности влиять на события, было все равно ужасно. Норд завистливо посмотрел на совершенно спокойного Торвальда. Того, похоже, ожидание ничуть не напрягало. Он ни то смотрел на воду, ни то дремал. Норд посмотрел в сторону Малдона, где под пеленой тумана шла битва. Для кого-то за жизнь и землю. А для кого-то за золото.
   - Торвальд, - тихонько позвал Норд.
   - Да?
   - Слушай, а зачем вам это все надо?
   - В смысле? – викинг тряхнул головой, избавляясь от сонливости. Он уже знал, что удовлетворяя свое любопытство, Норд может задавать самые неожиданные вопросы.
   - Ну, чего вам дома не сидится?
   Торвальд тряхнул головой и усмехнулся.
   - Да, как тебе сказать… многих в море гонит бедность. Наши земли… они совсем не такие, как ваши. Холодные, скудные. Прокормить семью не так просто. Поэтому многие карлы* подаются грабить. Другие… знаешь, это, наверное, уже в крови. Тяга к морю, приключениям, славе. Вот скажи, на совете, когда распределяли кому в бой, а кто ждет, кто больше жаловался?
   - Те, кого оставили в запасе.
   - Видишь. Можно просто отсидеться, подождать. А они не хотят.
   - А ты?
   - Вечно ты все на меня переводишь! – воскликнул Торвальд, - мне, например, и тут не плохо.
   - Но все же, хочется в бой?
   - Да… без разницы, - Норд скептически выгнул бровь, и Торвальд расхохотался, - я домой хочу.
   - Домой? – Норд как-то особо не задумывался, что у Торвальда есть семья, которая его ждет, несмотря на то, что викинг уже неоднократно упоминал своих родственников - а… а какой он? Ну, дом?
   Узнать ответ, Норду было не суждено. На борт взобрался задыхающийся Эрик, один из гребцов Херьольва.
   - Тебя, - Эрик ткнул пальцем в грудь Норда, - велели привести.
   - Зачем? – у Норда от удивления округлились глаза.
   - Вставай, пошли. Отработаешь проезд куда там тебе надо. Пошли!
   Норд с Торвальдом переглянулись. Северянин хмуро кивнул и встал.
   - Ладно. Пошли.

***

   Эрик провел ошарашенного Норда через пол поля битвы. Огромными глазами Норд смотрел на искромсанные тела англичан и изредка попадавшиеся викингов. От запаха крови мутило, но того ужаса, что вскипел в душе Норда при встрече с истерзанной женщиной в Ипсуиче, Норд не испытывал. Скорее удивление. И даже легкое любопытство. Но Эрика убитые и раненые не интересовали. Он, словно не замечая их, целенаправленно шел куда-то в сторону города.
   - Вот. Привел, - доложил он Херьольву, показывая на Норда.
   - Отлично. Слушай меня, - теперь Херьольв обращался к Норду, - все, умеющие по-вашему, были в отряде ярла** Олафа. Поубивали их. Теперь эти глупые англичане согласились на переговоры, только говорить некому. Переводить будешь.
   Норд кивнул и умоляюще посмотрел на Торвальда. Вот она, возможность действовать, о которой он мечтал все утро, а теперь страшно. Торвальд ободряюще улыбнулся и подмигнул.
   Норда вывели к кругу, одна половина которого состояла из викингов с Трюггвасоном во главе, а вторая из англичан. От их имени, видимо собирался говорить какой-то сухонький старичок, в церковной рясе.
   Олаф посмотрел на Норда, усмехнулся, видимо признав в нем давешнего бездельника, и подозвал жестом к себе.
   - Говоришь по-английски?
   - Говорю.
   - Тогда переводи.
   Норд кивнул.
   Олаф прошел на середину круга, кивком велев следовать за собой. От англичан отделился старичок. Безо всяких предисловий Трюггвасон махнул рукой, и к ногам старичка полетело тело худого мужчины. Церковник пробормотал побледневшими губами:
   - Эрл Биртнот.
   А Трюггвасон недобро улыбнулся и громко произнес:
   - За золото мы заключим с вами перемирие!
   Норд перевел. Старик судорожно кивнул.
   А дальше пошел торг. Отойдя от первого шока, церковник начал весьма умело сбивать цену, названую викингами. Переводя, Норд старался как мог. Он понимал, что от судьбы этих переговоров зависит и его собственная. Несмотря на то, что он просто переводчик, большие деньги означали доброе к нему отношение. Провал грозился обернуться крупными неприятностями.
   Когда Олаф и старичок сошлись на десяти тысячах фунтов, Норду стало легче дышать.
   Пока ждали денег, Норд присел рядом с Торвальдом, привалившись к его плечу. Он и не знал, что болтовня может отнимать столько сил.
   - Молодец, мальчик, - одобрительно произнес Олаф, - хорошо держался. Херьольв сказал, ты с другом в Норвегию стремишься. У меня за битву команда подрастерлась. Поплывешь на моем корабле?

_____________
*Карл - скандинавский вариант кэрла.
**Ярл - скандинавский вариант эрла.

Отредактировано Nnik (2013-03-17 22:06:16)

0

6

Глава 5

Ждут ли нас чертоги в небе,

Ждет ли ночь исчезновенья -

Свой мы вытянули жребий,

Да не будет сожаленья!

   — Первый раз в открытом море? — глубокий низкий голос Олафа прозвучал над самым ухом Норда, заставив того вздрогнуть.
   — Ну, да.
   — И как?
   Норд задумался. Еще недавно ему казалось, что оказаться посреди бескрайнего океана — это высшее, непревзойденное счастье. Но теперь он сомневался. Множество дум и тяжких сомнений терзали его сердце. Страх перед неизвестностью, неопределенностью, нависший над ним, отвлекал, смазывал впечатление, производимое безграничной синевой.
   Хотя Норд не мог не признать, что ночное море, отражающее бесчисленные звезды, прекрасно. Темнота стирала грань меж водой и небом. Казалось, что драккар дрейфует во тьме, наполненной маленькими яркими, как драгоценные камни, огоньками.
   — Красиво, — наконец выдохнул Норд.
   — И все? — как-то разочарованно спросил Олаф. Норд пожал плечами и, отвернувшись от предводителя викингов, уставился вдаль. — Что же так тяготит твой разум, мальчик, коли он не дает душе открыться для стихии, любовь к коей течет в твоих жилах?
   Еще одно пожатие плечами. Норд просто не мог сказать, что сам Олаф и был одной из основных причин его беспокойства. Точнее предложение норманна плыть на его корабле. С одной стороны, это было великой честью. Во время плаванья все члены команды очень зависели друг от друга. Порой ошибка одного могла стоить жизни многим. И не каждый капитан решился бы пригласить в команду человека, не знающего о морских путешествиях ровным счетом ничего. А Трюггвасон пригласил. И именно, что членом команды, а не пассажиром. Что налагало определенную ответственность. И Норд совершенно не был уверен, что ему это нужно. Тем более что, несмотря на статус, Норд оставался таким же грузом, как, скажем, мешок с продуктами. Только от продуктов польза была — их ели. А от Норда, если так размышлять, был один вред.

   А Норду казалось, что Олаф не так прост и глуп, чтобы брать на борт мешающего человека. Трюггвасон был умен и хитер. Просто так он ничего делать бы не стал. Можно, конечно, списать все на благодарность за помощь с переводом, но верилось в это с трудом. Если бы действительно просто хотел отплатить, то, скорее всего, дал бы денег или попросил кого другого взять Норда с Торвальдом к себе.
   — Звезды так похожи на монеты, — словно обращаясь к самому себе, проговорил Олаф, — сколь простой стала бы наша жизнь, коль нуждающийся мог бы просто протянуть руку и снять кусочек золота с небосвода.
   Норд грустно улыбнулся.
   — Тогда бы люди непрерывно гребли золото, ведь достаточно богатств не бывает никогда. Или золото бы утратило свою ценность.
   — Ты прав, — теперь в голосе Олафа звучало уважение, — богатство без платы — тлен, не несущий счастья, — помолчав, Трюггвасон задумчиво спросил: — Ты ведь вырос в Англии? Твой друг Торвальд не рассказывал тебе песнь о Гротти?
   — Гротти?
   — Волшебная мельница, из-под жерновов которой выходит то, что желает хозяин. Да только так тяжела она, что вращать жернова эти мало кто может. Фроди, конунг, владевший Гротти, получил двух рабынь: Фенью и Менью. Да только глуп был алчный Фроди. Выбрал рабынь он по силе лишь только. И заставлял их работать без роздыха. А между тем, вещие девы Фенья и Менья ётунам* были близкой родней. Создана Гротти была их руками. Они же за алчность Фроди карали, — слова звучали тягуче, слегка нараспев, будто у странствующего сказителя, хотя и чувствовалось, что легенда сильно сокращена.
   — Но в Англию вы пришли за золотом.
   — Кровью товарищей мы за него заплатили.
   — Скорее кровью англичан.
   Вопреки ожиданиям Норда, Трюггвасон захохотал:
   — Не без этого. Но они же отправились в рай? Можно считать, мы им помогли: избавили от оков тела, держащего их на грязной, грешной земле. Они выполняли свой святой долг, защищая церковь. Защищая правоверных. Только Бог был на нашей стороне — на стороне сильных и смелых. Он помог нам.
   Норд недоуменно посмотрел на Олафа. Слышать рассуждения о рае, грехе и помощи Бога сразу же за языческой песнью было странно.
   — Что? Такие речи ваш святой отец не вел? Разве поднимая людей, крестьян, на защиту города, не о защите святой церкви говорит он? Только Бог знает, что не церковь его нужна нам.
   Норд покачал головой. Он-то отлично понимал, что не церковь, а золото, сокрытое служителями Господа, требуют защищать церковники.
   — Странный ты. Не наш. Но и не англичанин.

* * *

   — Что? Я… Да я… Всех отродий Локи на его голову! Да… я спрашиваю, что он делает в Гренландии?! — негодованию Торвальда не было предела. Отправляясь в Норвегию, Торвальд был уверен, что его отец Эрик Рыжий уже там. Год назад, отплывая из Гренландии на корабле Асвальда, хорошего друга старшего брата, Торвальд договорился с отцом, что вскоре Эрик со всей семьей отправится в Норвегию, на свою Родину, дабы почтить земли предков. Но выяснилось, что никто из родственников Торвальда в Норвегии так и не появился. Более того, они вовсе не думали покидать Гренландию. — И что нам теперь делать?
   Норд предпочел счесть этот вопрос риторическим, ибо так замерз, что думать был вовсе не в состоянии. Осень только началась, а у Норда уже зуб на зуб не попадал. Что же будет зимой? Зябко поежившись, Норд решил даже не представлять.
   Отругавшись, Торвальд повернулся к другу и грустно улыбнулся:
   — Опять мерзнешь? — Норд неопределенно качнул головой. — Да уж. Так, ладно, — собираясь с мыслями, Торвальд сделал пару глубоких вдохов, — сейчас ищем место для ночевки. Что делать дальше — решим завтра.
   — А в помещениях здесь так же холодно?
   Торвальд рассмеялся:
   — Я найду тебе одеяло. И горячей еды.
   Ведомый викингом, Норд вскоре оказался в небольшом деревянном домике, с пожилой крепкой хозяйкой. Арнора, так звали женщину, пустившую их переночевать и обещавшую накормить за вполне умеренную плату, была совершенно не похожа на англичанок. Ни на тощих, изможденных рабынь, ни на усталых, грязных крестьянок, ни на бледных утонченных знатных дам. Несмотря на возраст, в ней были видны сила и здоровье. Высокая, дородная, с круглым лицом и волосами, собранными в нехитрую, но аккуратную прическу, она лучилась благополучием. Норд удивлялся, как, живя в таком суровом краю, Арнора сумела не иссохнуть. Каменистая холодная Норвегия не производила впечатления страны счастливых людей.
   — Что, заплутали? — весело спрашивала хозяйка. — Зачем одни в чужих краях бродите?
   — Отца искал.
   — Отца? Кто ж отец-то твой?
   — Эрик Рыжий.
   Арнора бросила на Торвальда подозрительный взгляд.
   — Ты мне тут не буянь — вмиг выгоню!
   — Не буду. Я смирный.
   — Смирный он, — шебурша мисками-плошками, ворчала Арнора, — знаю я, какие вы все смирные. И Эрик бешеный, и отец его, Торвальд-то, бешеным был. Его ж за убийство отсюда погнали. Эрик еще мальчишкой был, тебя младше. Да и самого Эрика, слыхивала я, из Исландии-то погнали. И за то же.
   Норд удивленно посмотрел на Торвальда, а тот только беззаботно пожал плечами.
   — Зато теперь земля новая есть.
   — И про землю слухи ходят. Что Гренландией зовется. Только толкуют люди, что ничуть она не зеленее нашей.
   — Зеленее, не зеленее, — задумчиво отозвался Торвальд, — да только места там много. Не жалкий клок, на котором прокорму и одному воину не вырастишь, а простор. Работай только.
   — Коли работать, так везде жить можно! А вас, мужиков, все воевать тянет. Вот и мой, сколько годков-то уже, а все плавает. И дети мои тоже далече ныне, — было видно, что причитания из-за отсутствия мужа и сыновей были любимой темой женщины. — Турид, одна радость моя, дома сидит. Да только дом-то ее теперича не здесь, а у мужа. Не каждый день пойдешь!
   Торвальд сдавленно хохотнул и, подмигнув Норду, потянулся к миске с горячей похлебкой. Норд последовал его примеру.
   Махнув рукой на настил в углу комнаты, покрытый несколькими шкурами с диковинным мехом и парой тонких одеял, Арнора произнесла:
   — Тут спать будете.
   Торвальд кивнул, и женщина скрылась за покрывалом, видимо, занавешивающим проход в соседнее помещение.
   — Согрелся немного? — Норд кивнул, лениво вылавливая из миски остатки похлебки. — Тогда давай доедай. Спать будем. А завтра в порт пойдем.
   — Зачем?
   — А что нам здесь делать-то? Да и погода тебе явно не по нутру.
   — И куда мы? — спросил Норд, устраиваясь среди шкур.
   — Посмотрим. Я даже не знаю, как отсюда домой попасть. Наверное, сначала в Исландию надо.
   — Торвальд, а что за Гренландия такая? Никогда о такой земле не слышал.
   — Просто открыта она была совсем недавно. Несколько лет назад отца за убийство на три года выслали из Исландии. Правду старуха говорит — буйный у него нрав. Лейф, братец мой, в него пошел. А я ничего. Тихий, — на недоверчивый взгляд Норда Торвальд только рассмеялся. — Так вот. Отец решил плыть не сюда, на восток, а напротив, отправился на запад. Знаешь, в хорошую погоду, с некоторых мест на западном берегу Исландии была видна земля. Вот он и захотел разведать, что ж это такое.
   — И что? Новые земли?
   — Новые. Мы три года там прожили. А потом, как наказание кончилось, отец с Лейфом обратно в Исландию отправились. Мы с Торстейном тоже хотели, только мать не пустила. Маленькие еще, говорила.
   — А как ты тогда в Англии оказался?
   — Да тут все просто. Асвальд, друг Лейфа, решил в Норвегию плыть. Родичи у него там. А мне, знаешь, как путешествовать хотелось? Отец, конечно, тоже собирался в Норвегию плыть, только позже. А мне не терпелось. Вот и уговорил отпустить меня с Асвальдом. Ну, а там… Оно, знаешь, как бывает? Ну, не все набеги-то заранее планируются. Такие большие, как Трюггвасон устроил, конечно, долго готовить надо. А вот если мелкий какой… Ну, вот мы и затесались. Потом буря, драккар разбился. Как выплыл, я не помню. А дальше — ты знаешь.
   Норд рассеянно кивнул и завозился, стремясь поплотнее укутаться в одеяло.
   — А сколько проезд до Исландии стоить будет? Деньги, что мать дала, мы пока почти не трогали, но все же, там не так уж и много.
   — Не знаю. Но я хочу попытаться в команду попасть. Гребцы почти всегда нужны.
   Норд невесело улыбнулся:
   — А мне что делать? От меня ж при гребле одни помехи будут.
   — Хм… придумаем что-нибудь. Для начала надо пойти узнать, собирается ли вообще какой корабль в Исландию, — Норд снова зашевелился. — Тор всемогущий! Неужто до сих пор мерзнешь?
   Норд недовольно хмыкнул, и Торвальд, тяжело вздохнув, притянул его к себе. У Норда мелькнула мысль, что греться об друга скоро станет нормой. Стыдно за такую слабость больше не было, поэтому, прижавшись ближе, он стал наслаждаться теплом. Когда холод с дрожью покинули члены, голова заработала лучше.
   — Слушай, — Торвальд издал нечленораздельный звук, — как думаешь, зачем Олаф нас к себе позвал? И почему просил, если решим куда плыть, с ним связаться?
   — Не знаю. Точнее, понимаю, что я-то его вообще не интересую. Просто один из толпы. Не хватало гребца — посадил на весло и доволен. А вот ты… Даже не знаю чем, но заинтересовал ты его. Причем после плаванья много больше, чем во время переговоров. А чем… Да ты вообще довольно необычен. Ну, по нашим меркам. И умен, — Норд удивленно вскинулся. Он, с момента побега, все время чувствовал себя дитем неразумным. — Да не дергайся ты. Просто ты многого, что мы узнаем, чуть ли не раньше, чем ходить учимся, не знаешь. Да то не беда. Ты если хочешь — все на лету хватаешь. И рассуждаешь порой интересно. А Трюггвасон — он человек важный. Хм… может, чего затеял да решил, что ты со своим английским воспитанием да нашим происхождением, чем пособить сумеешь?
   — Глупостей не говори. А то ему людей не хватает!
   — Ты спросил — я ответил.
   — Ну, да. Ты вот только скажи, завтра к нему пойдем? Его ж корабль в порту пока стоять должен.
   — Как хочешь. Он тебя приглашал. Тебе и решать. Только, знаешь, чую я, коли свидимся с ним, ни в какую Исландию не поплывем.

* * *

   Порт встретил Норда с Торвальдом шумом и суетой. Если бы Норд уже не побывал здесь, когда они только прибыли, то, скорее всего, жутко бы перепугался. Пестрота кишащей толпы, настырный зуд, рождающийся из смеси людских голосов, жалобного блеянья животных, шуршания передвигаемых грузов и режущего слух скрипа досок, а так же тяжелый, удушающий запах потных тел, подгнивших водорослей и испражнений зверья могли свести с ума кого угодно.
   — Ну, что: сначала на поиски корабля или к Трюггвасону? — Торвальд, похоже, чувствовал себя превосходно, и шумная обстановка ему совершенно не мешала.
   — К кораблям, — подумав, ответил Норд и покрепче ухватил друга за руку, боясь потеряться.
   Торвальд внимательно огляделся по сторонам и потащил Норда прочь от берега, к небольшому деревянному строению, зеленому от растущего на нем мха. Около домика сидел сухонький неопрятный старичок, разительно отличавшийся от их давешней знакомой Арноры. Он выглядел каким-то грязным и больным, но вызывал при этом не жалость, а отвращение.
   — Здравствуй! — весело поздоровался Торвальд. — А не скажешь ли нам, которое судно в Исландию путь держать собирается?
   Старик поднял на Торвальда красные слезящиеся глаза, вяло пошамкал губами и отвернулся. Торвальда это ничуть не смутило, и он настойчиво повторил вопрос.
   — Не знаю, — ворчливо ответил пожилой викинг.
   Торвальд картинно вздохнул и выудил из кармана мелкую монетку.
   — Да я ж не так спрашиваю. Всякий знает, что в порту за спасибо никто ничего не скажет. И я знаю. И друг мой вот тоже знает. Мы ж отблагодарим.
   На этих словах Торвальда Норд чуть не расхохотался. А старичок, подозрительно осмотрев обоих парней, лениво протянул руку. Торвальд, не переставая улыбаться, покачал головой. Тогда, скорчив недовольную мину, старик пробормотал:
   — Не свезло вам. Только вчера три корабля ушли. Сегодня еще один собирался. Хальвдана кнорр**. Только у них команда собрана уже.
   — Который? — поигрывая монеткой, спросил Торвальд.
   Старик, прищурившись, огляделся и ткнул рукой куда-то в сторону:
   — Тама.
   Норд посмотрел в указанном направлении, но понять о каком судне идет речь, не смог. Зато Торвальда ответ, похоже, удовлетворил, потому как он, бросив деньги, схватил руку Норда и решительно двинулся вперед.
   Вскоре они оказались перед широким кораблем, на который викинги шустро таскали огромные мешки.
   — Этот? — спросил запыхавшийся Норд.
   — Этот, — тронув проходящего норманна за плечо, Торвальд спросил: — Где Хальвдана найти можно, знаешь?
   Мужчина качнул головой в сторону кнорра и пошел дальше. Торвальд кивнул и легко взбежал на борт, оставив Норда стоять на месте.
   Норд видел, как друг подошел к коренастому рыжему мужчине с похожим на огромную бочку телом. Некоторое время они разговаривали, при этом Торвальд постоянно махал руками. В конце концов, рыжий покачал головой, и Торвальд вернулся на землю.
   — У них команда и груз под завязку. Прав был старик: даже за деньги не возьмет — некуда.
   — Что теперь?
   — Ждать следующего корабля. Ну, или пойти узнать, что нам может предложить Трюггвасон.
   — К Олафу пойдем, — решил Норд, — нечего время впустую тратить.
   Торвальд кивнул, и медленно пошел вдоль воды, выискивая взглядом знакомый драккар. Викинга удивляла постоянная тяга Норда куда-то бежать. Он просто не понимал, почему Норд все время торопится, спешит, словно боится опоздать, хотя и не знает конечной цели.

* * *

   — Пришел? — казалось, Олаф рад видеть Норда. — А я думал, уж не покажешься, — Норд неловко пожал плечами, не зная, что отвечать. — Ну, и какие планы? Определились?
   — Хотели в Исландию попасть. Но корабль не нашли. Вот, решили заглянуть.
   — Исландию? Зачем тогда сюда стремились?
   — Да, вот. Приплыли. А что искали — не нашли, — почему-то Норду не хотелось выкладывать Трюггвасону все как на духу.
   — Что ж. Как вам попасть в Исландию, я не знаю. Но что вы думаете о поездке в Ирландию?
   Норд почувствовал себя полностью сбитым с толку. Он совершенно не представлял, что ему делать в Ирландии. С другой стороны, это была еще одна дорога, открытая ему судьбой. Путь, который неизвестно куда приведет. Если, двинувшись через Исландию, он рано или поздно окажется в семье Торвальда, то что будет, прими он приглашение Олафа?
   — Ирландию?
   — Да. Я и моя жена Гида, королева Дублина, будем счастливы видеть вас нашими гостями.
   Норд удивленно взглянул на Торвальда. То, что этот, пусть и великий, морской разбойник мог быть мужем королевы Дублина, звучало для него дико. А вот Торвальд об этом явно знал и раньше, потому как на него последняя фраза Трюггвасона не произвела никакого впечатления.
   А теперь Норд напрягся еще больше. Он совершенно не понимал, зачем мог понадобиться Олафу-викингу. А что уж говорить об Олафе-правителе Ирландии. Но, тем не менее, какое-то странное зудящее чувство в груди, то, что почти год назад подсказало подойти и помочь больному Торвальду, сейчас тихо уговаривало согласиться.
   Норд снова взглянул на Торвальда. Тот, поймав его взгляд, легко пожал плечами, показывая, что решать Норду. А Норду принимать такое решение было страшно. Будь он один, уже согласился бы. Но ведь Торвальд пойдет за ним, это точно. А еще совсем недавно викинг говорил, что хочет домой.
   Норд глубоко вздохнул, готовясь отвечать. Он надеялся, что сумеет не пожалеть о принятом решении.

_______________
* Ётуны — в германо-скандинавской мифологии — великаны, противники богов.
** Кнорр — основное грузовое судно викингов.

Отредактировано Nnik (2013-03-17 22:36:38)

0

7

Глава 6

Гида взглянула в окно и пренебрежительно поджала губы. Ее красивое, точеное лицо исказила гримаса брезгливости. Передернув плечами, она одернула юбку, разгладив складки на длинном подоле, и решительно отправилась на кухню.

Минуя еще одно окно, через которое была видна тренировка, устроенная ее мужем и его гостями на внутреннем дворе, Гида неосознанно коснулась массивного кулона, висящего на тонкой шее. Это украшение она получила в дар от брата на свое тринадцатилетие, когда пошли первые слухи о сватовстве за нее. Вспомнив брата, Гида тепло улыбнулась. Вот уж кого она действительно любила. Точнее, брат любил ее до умопомешательства. И Гида принимала его заботу. Хотя, возможно, та юная девочка действительно умела любить. В ее душе был свет, а на руках еще не появились пятна крови.

Некоторое время Олафу[1] удавалось сохранять свободу сестры. Он прятал ее от женихов, пускал противоречивые слухи и даже отпугивал самых навязчивых ухажеров. А потом все рухнуло. В 980 году от Рождества Христова армия брата потерпела поражение в битве при Таре, а сам Олаф погиб. Править стал его сын, племянник Гиды Глуниарайн[2], питающий к молодой тетушке чувства отнюдь не столь теплые, как отец. И он не побрезговал использовать красоту Гиды в своих целях. Бороться с влиянием ирландцев на тот момент у Дублинских викингов сил не было. И Глуниарайн даже не стал пытаться. В знак доброй воли он отдал Гиду за одного из приближенных короля Ирландии.

Первый брак Гиды не был ни долгим, ни счастливым. Мужа она люто ненавидела. И даже спустя десяток лет не могла вспоминать об их супружеском ложе без содрогания. Ничто не могло превзойти тот ужас, что испытала Гида, почувствовав дитя в своем чреве. Не задумываясь ни на минуту, она, сняв дорогие одежды, отправилась к деревенской знахарке за родильным корнем. И не дрогнула ее рука, подносящая к губам чащу, наполненную отваром, что отравил нерожденное дитя. Даже корчась на полу в жутких спазмах, кусая губы, чтобы не привлечь криками ничьего внимания, собственноручно стирая с пола кровь с темными склизкими сгустками и украдкой проскальзывая к реке, чтобы смыть следы греха с ног и бедер, она не испытывала раскаянья.

Гораздо страшнее для Гиды было подсыпать щепоть белого порошка, того самого, что таился в даре брата, в стакан мужа. Она боялась, что кто-нибудь из нерадивых слуг что-то напутает, и отравленный напиток достанется не тому, кому предназначался. Боялась, что кто-нибудь видел, как она подсыпала яд. Но все прошло гладко, и Гида благополучно овдовела.

Потом были несколько лет спокойной, счастливой жизни. Ничто не сдерживало молодую вдову. У нее оставалось положение, дарованное происхождением, деньги, оставшиеся от мужа, и появилась свобода. Небольшое поместье в окружностях Дублина наполнилось сладким порочным весельем. Гида ничего не делала напоказ, но и таиться считала излишним. Во многом своим тогдашним счастьем Гида была обязана тому, что родственников у ее почившего мужа не было, а племяннику было не до нее.

Однако настал момент, когда Глуниарайн вспомнил о Гиде и решил подыскать ей нового мужа, с не меньшей выгодой для себя, разумеется. Только вот Гиде это совершенно не понравилось. И тут ей под руку подвернулся Олаф. Поразмыслив, она решила, что убитый горем после потери любимой жены викинг вполне сгодится на роль ее супруга. Причин на то было несколько: во-первых, Олаф был христианином; во-вторых, потомком короля Норвегии; и, в-третьих, Гиде казалось, что она сможет вертеть им, как захочет. Все это давало надежду на продолжение разгульной жизни. В то же время, замужем за ирландцем Гида привыкла к, как ей казалось, цивилизации, и она надеялась, что выросший в лоне церкви Олаф не окажется варваром.

Но то, что не только Гида собиралась использовать Олафа, но и он ее, стало понятно слишком поздно. Женщина видела, что у супруга в голове множество планов, посвящать в которые он не собирается.

Оправившись от горя, Олаф стал устраивать различные компании, собирая крепкую группу, словно готовя опору для последующих действий. И вот он устроил крупномасштабный поход в Англию. А вернулся с двумя мальчишками. Варварами! Гиде просто злости на них не хватало. Раньше все свои дела муж оставлял за пределами поместья. А этих привел в дом. Они стали постоянно устраивать какие-то бешеные игрища, шутливые бои. Потом к ним стали присоединяться и члены старой команды Олафа. В доме начались грандиозные пиры-попойки. Невыносимо!

Но даже это Гида еще могла стерпеть. Но вот взгляды, бросаемые мужем, ее мужем, на этого паренька с собачьей кличкой вместо имени, простить она была не в состоянии.

* * *

— Я ж говорил, что ты все на лету хватаешь! — довольно проговорил Торвальд, наблюдая как клинок Олафа, описав в воздухе дугу, приземлился за спиной Норда.

— Он поддавался! — отбросив меч, Норд повалился на мягкую весеннюю траву.

— Не так чтобы очень, — покачал головой Олаф, — Торвальд прав: ты действительно быстро учишься.

— Быстро, — проворчал Норд, — уж скоро год как.

— Ты хочешь слишком многого. Не забывай, нам оружие в руки давали с раннего детства. Так что неполный год — это действительно быстро.

Норд пожал плечами и, сорвав молодой сочный стебель, сунул его в рот.

— Так, пожалуй, пора идти обедать, пока Норд не превратился в лошадь.

Торвальд расхохотался, а Норд выплюнул травину и обиженно засопел.

— Мы вас уже заждались, — Гида стояла у накрытого обеденного стола, напряженно скрестив руки на груди. Встретившись с ней глазами, Норд поежился. Выросший среди рабов, он попросту не знал, как правильно держать себя в знатном обществе, а Гида была словно идеалом воспитания и утонченности. Впрочем, переживал по этому поводу Норд недолго. Ровно до того момента, пока не увидел, как хорошенькое личико кривится в пренебрежении. Наверное, в этот момент в нем взыграла кровь высокородной матери. А может, наоборот, вольного отца. Только больше Норд пред Гидой не краснел и не бледнел. А выпрямлял спину и гордо поднимал голову. Потому что она — просто зазнавшаяся баба с ледяным взглядом. Но баба опасная. Норд чувствовал: выпади шанс — Гида убьет его.

— Кухарка сегодня расстаралась, — Олаф опустился на крепкий резной стул и протянул руку к чаше с вином. Норд и Торвальд последовали его примеру.

— Олаф! Олаф! — в трапезную влетел раскрасневшийся от бега Ульв, помощник и друг Олафа, — Пришли корабли датчан. Ярл Торкель зовет тебя. Говорит, что хочет предложить участвовать в славном деле.

Олаф кивнул и, махнув рукой Норду и Торвальду, встал из-за стола.

Норд быстро закинул в рот пару кусков сыра и, глотнув вина, кинулся следом.

* * *

— Друг мой Олаф, — довольно улыбаясь, Торкель заключил Олафа в свои медвежьи объятья, — пропал, совсем пропал ты в этой ирландской глуши.

— Да полно, давно. Еще и года не минуло, как Англия дрожала при виде моей армии.

— Да уж, слухи знатные ходили, — рассмеялся Торкель, — и подобной заварушки нам сейчас, конечно, так запросто не устроить, но потрепать англичан и добыть золотишка-то мы можем.

Олаф нахмурился и скрестил руки на груди:

— Мы лишь недавно вернулись.

— Неужто жена таки привязала тебя к своей юбке? — это почти оскорбление Торкель проговорил, смеясь и хитро щуря глаза.

— Нет такой бабы, что сумеет привязать меня.

— Неужто? А вот за Гейре[3] ты, по-моему, чуть в Хель не ринулся, — Олаф сжал кулаки. На его висках надулись вены, а щеки пошли красными пятнами, — Да не это главное, — как ни в чем не бывало, продолжил Торкель, — мы хотим потрепать Честер. По Мерсии заплыть поглубже и напасть. Вот, шли мимо, решили в гости заскочить, тебя позвать.

Сначала обозленный словами Торкеля Олаф хотел отказаться. А потом он прикрыл глаза и вспомнил взгляд Гиды, обращенный на него, когда он покидал стол, и гнев на друга обернулся злостью на жену.

— Мы с вами. Сколько у тебя кораблей.

— Три.

— Тогда мне не имеет смысла собирать многих. Завтра к обеду будем готовы. А сейчас, не желаешь ли пройти в мой дом?

— О, нет. Боюсь, твоя благоверная не будет рада такому гостю как я.

* * *

— Снова в путь? — весело спросил Торвальд, бросая в холщевый мешок пару чистых рубах, — Как, уже привык к походной жизни?

Лежащий на кровати Норд только вяло пожал плечами. Несмотря на теплую погоду, ему было зябко. И не в какой набег не хотелось. Наоборот, тело одолевало желание поплотнее укутаться в одеяло и проспать двое суток подряд.

— Норд, ты чего такой вялый?

— Не знаю. Просто спать хочу.

Торвальд отложил мешок и сел рядом с другом. Отвел волосы с его лица и приложил ладонь ко лбу.

— Не горячий, но бледный ты что-то. Не заболел?

— Вот еще глупости! — Норд решительно оттолкнул руку Торвальда и поднялся, тряхнув головой, чтоб согнать сонливость.

— Может, не поплывем? — на всякий случай спросил Торвальд.

— Я же сказал: все в порядке.

Норд и так чувствовал себя неловким и слабым рядом с викингами, хотя год тренировок и сильно уменьшил разрыв в силах. Но еще и болеть, он себе позволить не мог. Да и к тому же, что он, девица, что ли, чтоб от каждого чиха зарываться в одеяла и начинать пить глупые настойки? Норд — мужчина, воин. И держать себя должен соответственно.

— В порядке, так в порядке, — Торвальд вернулся к сбору вещей. — Скажи-ка, что думаешь о Торкеле?

— Хитрый, пронырливый. Любит с людьми играть.

— Считаешь, ему что от Олафа надо?

Норд покачал головой:

— Нет. Он хоть Трюггвасона и задирал, только планы у них, по-моему, общие.

— Общие? — Торвальд поднял на Норда полный удивления взгляд.

— Угу. Торкель вроде и злил Олафа, но и его же слова толкали Трюггвасона к действиям. И еще вопрос, кто из них от сотрудничества большую пользу извлекает. Вот помяни мое слово, скоро что-то начнется. Этот поход — так, не то маскировка, не то развлечение.

— Начнется? Хм… не знаю.

— И, знаешь, что я думаю? Вот для этого самого Олаф нас к себе и взял.

— Тор всемогущий! Ты вообще о чем?

— Я же говорил, — спокойно продолжил Норд, — Олаф просто так ничего не делает. Заметь, он меня не только мечом махать учил.

Торвальд нахмурился.

— Может, ну его. Уйдем?

— Снова в болота потянуло? На вонючую утятину и к гадам кусачим? Нет уж. Поглядим сперва. Может, еще и сами что выгадаем.

* * *

Норд сидел в своем излюбленном месте на носу драккара. Если в бою он уже успел стать частью отряда, воином наравне со всеми, то к веслам его по-прежнему не пускали. А он не сильно и расстраивался. Ему хватало и тех мозолей, что появлялись на ладонях от рукояти меча. Но наблюдать за гребцами ему нравилось. Слаженная работа десятков сильных мужчин, двигающихся как единое могучее существо, восхищала его. Но сегодня размеренные шлепки весел о воду нагоняли сон, а легкая качка заставляла бунтовать желудок. Норд бессильно провел ладонью по лбу и потянулся к фляге с водой.

— Держи, — на плечи Норда упало тонкое шерстяное одеяло. — Я заметил, ты вечно мерзнешь.

— Спасибо, — Норд улыбнулся Олафу и сделал глоток.

— Чего не веселый такой? — Норд пожал плечами. — Ну, ничего. Завтра развлечешься. И золота, и девок добудем. Ты ж небось к англичанкам привычен, а наши женщины не в радость тебе?

Краска залила лицо и шею Норда. Вопрос Трюггвасона смущал и гневил. К убийствам Норд относился спокойно. Когда-то ему казалось, что отнять жизнь — это страшно. Но когда его клинок впервые проткнул грудь врага, и теплая вязкая кровь потекла по его руке, он не испытал ничего. Не было ни страха, ни отвращения, ни ликования. Простое действие. Как свернуть шею попавшей в силки утке.

Но насилие все так же вселяло в Норда ужас. Глядя на испуганных женщин в разграбляемых поселениях, Норд видел искаженное мукой лицо девушки из Ипсуича. Останавливать викингов, решивших порезвиться, было бессмысленно, и Норд старался просто спрятаться от боли, накрывавшей деревни и городки, рядом с Торвальдом. Норд уже убедился, что друг может разгонять холод не только телесный. Порой Норду казалось, что Торвальд может укрыть от любой беды, защитить от чего угодно. Он, конечно, осознавал, что это лишь глупый морок, иллюзия. Но, наверное, каждому человеку нужен кто-то, в чьи силы веришь бесконечно, вопреки законам мироздания.

— Бледный ты что-то, — присмотревшись, удивился Олаф. — Укачало? Так до Норвегии ж доплыл, и ничего. И обратно. Да и вообще, столько плавали.

— Нет, не укачало, — Норд снова приложился к фляге, — просто не выспался.

Олаф недоверчиво поджал губы.

— Тогда подремли, покуда время есть.

Норд рассеянно кивнул и приложил ко лбу прохладную флягу. Прикрыв глаза, он прислонился к дереву палубы и действительно провалился в сон:

Серую вязкую дымку тумана наполняли тихие шорохи и скрипы. Собственные шаги казались Норду непомерно громкими среди этого темного моря. Подняв руку, он попытался рассмотреть пальцы, но пелена скрывала от Норда даже собственное тело.

Норд хотел было вскрикнуть, но испугался. Он опасался привлечь к себе излишнее внимание или, напротив, вовсе не услышать своего голоса. Шевелиться было тоже страшно, но оставаться неподвижным казалось еще опаснее.

Норд медленно, крадучись, двинулся сквозь туман. Постепенно шорохи стали громче, и к ним прибавились плач и стенания. Источник звука неумолимо тянул к себе. Норд пытался остановить непослушные ноги, но они упорно вели вперед.

Вдруг туман рассеялся, и Норд оказался стоящим на краю скалистого обрыва, возвышающегося над обширной серой долиной.

— Норд. Норд! — резкое, словно первый глоток воздуха после длительного погружения, пробуждение оставило непонятный кошмар в мире грез. — Проснулся?

Оглядевшись, Норд понял, что драккары уже идут по руслу реки, значит они почти на месте.

— Я долго спал?

— Спал? — с сомнением протянул Торвальд. — Скорее, метался в горячке. Ты бледный. И пот на лбу, — Норд удивленно провел тыльной стороной ладони по лицу, а взглянув на нее, увидел влагу.

— Долго еще плыть?

— Нет. Уже скоро.

— Хорошо, — Норд устало сдавил виски, пошарил подле себя и рассеянно спросил: — Где мой меч?

— Я прибрал. На корабле останешься.

— Отдай.

— Норд, да на тебя смотреть страшно!

— Не смотри. Только оружие отдай.

— Норд, это же глупо…

— Да. Глупо прятать мои вещи. Торвальд… — Норд чувствовал, как в груди начинает подниматься ярость.

— Я же о тебе, дурень, забочусь.

— Я тебе кто, заботится обо мне? Верни.

— Норд!

— Отдай же!

Торвальд бросил на Норда обиженно-сердитый взгляд и, выудив откуда-то из-под валяющихся на палубе тряпок меч, швырнул его Норду, после чего, развернувшись, пошел на корму.

Норд поднял клинок, сжал пальцы на его рукояти и тяжело вздохнул. В его голове мелькнула глупая мысль, что сегодня он впервые пойдет в бой с удовольствием — негодование, бурлящее внутри, нуждалось в выходе.

* * *

Жители крохотного городка Манчестер считали свое положение довольно безопасным. Им казалось, что раз викингам проще добраться до прибрежных поселений, то и грабить они будут их. Поэтому весть о приближающемся отряде воителей святой церкви во главе с архимандритом Этельгаром вызвала у населения Манчестера недоумение и даже возмущение. Ведь воинам придется дать постой и обед, а для города это непозволительная роскошь.

Впрочем, недовольство быстро сменилось радостью, когда рыбаки, ходившие вниз по Мерсии, сообщили о приближении пяти драккаров. Заперев городские ворота и попрятав все ценности, горожане начали молиться об удачной и легкой дороге для церковников. То, что долго натиск викингов ворота сдерживать не смогут, было совершенно очевидно, так что судьба Манчестера зависела только от скорости передвижения отряда и кораблей северян. От результата этой гонки, чьи участники сами не ведали о ее существовании, зависили жизни и благополучие сотен людей.

Надежда не оставляла город до последнего. Вплоть до того момента, пока не раздались тяжелые удары тарана по хлипким, пока еще не слаженным как положено, воротам.

Англичане схватились за луки, но деревянные щиты викингов служили надежной защитой от легких охотничьих стрел. Ворота затрещали, заскрипели, застонали. И люди вместе с ними. Сначала полетели тонкие мелкие щепки. А потом ворота не выдержали, и Манчестер оказался беспомощен и беззащитен пред лицом северных варваров.

* * *

Торвальд впервые оставил Норда в битве без пригляду, и это заставляло его нервничать. С одной стороны, Торвальд понимал, что Норд может постоять за себя, тем более что стараниями Торвальда он вполне овладел мечом. Но с другой, как Торвальд уже не раз убедился, Норд умел попадать в самые неожиданные и порой неприятные ситуации. Однако на корабле Норд весьма ярко выразил свое недовольство опекой, что, в совокупности с обидой, и заставило Торвальда не следовать за другом.

Только вот болезненно-бледное, словно заострившееся лицо, то и дело встававшее перед глазами, не давало получать удовольствие от битвы. Торвальд уже хотел плюнуть на гордость и пойти искать Норда, как над полем битвы раздался звук сигнального рога. Торвальда как молния ударила: что такого могло произойти, что трубят об опасности? Он кинулся на звук.

— В чем дело?

— Церковники.

— Что? От… откуда?

— Не знаю, какая сила занесла их сюда, но они отрезали нам путь к кораблям.

1 Олаф (Анлав) III Кваран — правитель Дублина 945—947 и 952—980. Не то брат, не то отец Гиды.

2 Глуниарайн (Йаркне) — правитель Дублина 980—989.

3 Гейре — первая жена Олафа Трюггвасона, с которой он прожил всего 3 года, после чего она заболела и умерла. Не находя себе места от горя, Олаф ушел скитаться.



Глава 7

Норд стоял в облаке серого густого тумана, и какой-то тощий, весь словно пропыленный, молодой мужчина в рясе потрясал перед его лицом мечом и гневно кричал что-то. Что именно — Норд разобрать не мог. В его голове стоял равномерный, сводящий с ума своей монотонностью гул.

Мужчина корчил страшные гримасы, брызгал слюной и подпрыгивал, не в силах сдержать негодование. Норда это зрелище не столь пугало, сколь забавляло. Меч в тонких сухих пальцах не выглядел опасным, скорее комичным. В руках худого церковника он был лишним. И вообще весь мужичок был каким-то несуразным.

Очередной неуклюжий взмах меча Норд легко отбил рукой, и незадачливый воин бросил на него колючий, полный ненависти взгляд. Глаза показались Норду знакомыми. Только он никак не мог вспомнить, где мог встретить этого церковника.

Еще выпад, удар, прыжок. Норд легко, балуясь, уклоняется. Неожиданно сквозь гул слышится лязг оружия и топот множества ног. Мужчина оскаливается в улыбке. В его взгляде появляется безумный, холодный огонь, и он начинает смеяться. Туман рассевается, и Норд понимает, что почти окружен толпой англичан. И не крестьян с вилами, а настоящих воинов.

Норд чувствует себя загнанным в ловушку зверем. Он не видит пути к спасению, выхода нет. Церковник больше не машет мечом. Он выставляет клинок перед собой и идет на Норда. Его сумасшедший взгляд пугает едва не больше воинов вокруг.

Внезапно в Норде вспыхивает узнавание. Он действительно видел этого церковника. Еще давно. В Малдоне. На переговорах он стоял рядом с говорившим от англичан. Мерзкая трясущаяся тварюшка. Герой, способный грести горящие угли лишь чужими руками. Или, как сейчас, сражаться самому, зная, что толпа его приспешников рядом.

Норд усмехнулся и перехватил клинок англичанина, сжав лезвие рукой. Из порезов на ладони брызнула кровь. Ярко-алые капли в сером призрачном мире. Норд резко толкнул меч в сторону, и церковник не удержал равновесие. Не выпуская лезвия клинка, Норд тянет мужчину на себя, и через несколько тягучих мгновений горло церковника оказывается пережато рукой Норда.

Английские воины в замешательстве. Они не знают, что делать. Норд сдавливает тонкую шею с выпирающим острым кадыком сильнее, и мужчина сдавленно хрипит. Англичане расступаются…

— Да очнись же! — Норд распахнул глаза и увидел Ульва. Викинг тряс его за плечо, словно хотел разбудить.

— Я… что случилось?

— Шел бы ты куда назад! Тебя же только что чуть тупой англичанин не прикончил. Думать надо, что делаешь! Стал посреди поля боя и замер. А мне потом за тебя от Олафа…

Но Норд уже не слушал.

— Где?

— Что «где»? — тряхнул головой Ульв.

— Где Олаф?

Ульв неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. Норд кинулся в указанном направлении, но викинг перехватил его.

— Тебе туда не надо. Иди назад.

— Пусти!

Ульв тяжело вздохнул и, лениво взмахнув топором, не отпуская, потащил Норда искать Олафа.

* * *

— Какие англичане? Какое войско? Откуда?

— Я… — Норд замялся, не зная, что сказать. Причины, заставившей его поверить в реальность приснившегося, он и сам не понимал. — Олаф! Они придут.

— Норд, да что с тобой?

— Мне вот тоже интересно, что с ним, — подал голос Ульв. — Сначала уснул прямо в бою. Потом тебя искать кинулся.

Трюггвасон окинул Норда тяжелым взглядом и вздохнул.

— Бледный ты какой-то. И под глазами, вона какие тени. Норд, ты мне здоровым нужен. Ульв, уведи-ка его…

Викинг схватил было Норда, но тот дернулся с несвойственной ему силой и, став прямо перед Олафом, почти прокричал тому в лицо:

— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Нет? Конечно, ты ж великий ярл! Зачем тебе слушать безродного? Выкидыша английской шлюхи, так вы таких, как я, называете? Только так ты людей сгубишь! Хочешь и сам тут лечь? Англичане в кольцо возьмут — отрежут от кораблей. Что делать станешь?

— А ты что, хочешь, чтоб я просто так тревогу объявил? Бежал? Беспричинно бежал? Честь потерял?

— Честь? Есть в глупости честь?

— Лучше умереть с оружием в руках!

— Неужто не покинули тебя мечты о Вальхалле[1], когда крещение принимал?

Трюггвасон напрягся.

— Вальхалла, не Вальхалла, а бежать… последнее дело. Честь воина меня не покинула. И не по…

Закончить Олафу не дал звук рога, трубящего тревогу. Предводитель викингов дернулся.

— Поздно, — произнес Норд ледяным голосом, — они уже здесь.

Трюггвасон неверяще огляделся и кинулся на сигнал. Не успел он сделать и дюжины шагов, как первому рогу вторил другой, затем третий.

— Мы окружены. Поздно бегать.

— Будем прорываться к кораблям.

— Нет, — спокойно отозвался Норд.

— Что?

— Не будем. Не прорвемся.

— Да? И что же ты предлагаешь? Ждать, пока они нас перебьют? — зло спросил Олаф.

— Иногда, — Норд задумчиво взглянул на ладонь, — чтобы выиграть поединок, надо самому подставиться. Подпустить противника близко-близко… И ударить. Мы не будем прорываться. Мы заставим их себя пропустить.

* * *

Норд прикрыл глаза и мотнул головой, стараясь согнать сонливость и слабость. Он мог сколько угодно злиться и огрызаться, когда кто-нибудь говорил, что он плохо выглядит, но лучше от этого ему не становилось. Напротив, казалось, с каждым ударом сердца было только хуже. Вернулась дурнота, так удивившая Норда на корабле, все тело покрылось липкой испариной, мир перед глазами то и дело двоился и расплывался. Норда бросало то в холод, то в жар. Прилив сил, возникший при разговоре с Олафом, сошел на нет. Ужасно хотелось спать, но Норд не мог себе позволить провалиться в небытие.

Пробираясь через густые заросли, Норд все время запинался и тихо бормотал себе под нос проклятия. Очередной корень — и Норд летит вперед.

— Тише ты, — сильная рука легко подхватывает и привычно не дает упасть.

— Торвальд? — Норд смотрит на друга мутными глазами.

— Ты, если хочешь незаметно пройти, лучше на дорогу выйди — меньше шума создавать будешь, — Торвальд улыбался, но за шутливым тоном крылась тревога.

— Так плохо? — грустно отозвался Норд.

— Угу.

— Ты зачем тут?

— Олаф велел присмотреть за тобой, — Норд коротко кивнул и двинулся дальше. — Он сказал, тебе может понадобиться помощь.

— Да, наверно, — Норд тяжело вздохнул, — если у нас все получится… надеюсь у нас будет причина возблагодарить богов.

— План так безрассуден?

— Весьма.

— И в чем он заключается? А то я спешил тебя догнать, как-то толком выяснить не успел.

— Олаф идет сдаваться в плен.

— Что? — удивление, неверие, желание услышать опровержение — все это было в коротком вопросе.

— А мы — поджигать Манчестер.

* * *

Стоя рядом с тощим церковником, Трюггвасон с нетерпением смотрел на город. Он нервно дергал ногой и хмурился. Под презрительно-сумасшедшим взглядом англичан Олаф уже не раз пожалел о своем согласии с планом Норда. Рисковать своей жизнью в бою, с мечом в руках — это одно. А быть прирезанным подобно свинье — другое. Это низко, унизительно, мерзко. Сама сдача в плен уже отвратительна. Трюггвасон безрадостно вздохнул и бросил на Манчестер еще один тоскливый взгляд. Если Норд просчитался и англичане поведут себя не так, как он обещал… Что ж. Об Олафе сложат песнь, как о самом трусливом ярле.

Церковник что-то довольно проговорил, глядя на Трюггвасона маленькими глазками-угольками. Олаф так и не выучил английский, поэтому ничего не понял и лишь презрительно фыркнул в ответ. Англичанина такая реакция разозлила. Видимо, в его представлении, Олаф должен был пасть ниц, дабы просить о прощении грехов и вымолить легкую смерть. Англичанин оскалил желтые зубы в гримасе, совсем не приличествующей служителю святой церкви, и, занеся руку со скривленными пальцами, двинулся к Трюггвасону. Олаф напрягся. По наказу Норда он не должен до поры до времени вести себя спокойно, но позволить этому ничтожеству ударить себя, Олаф не мог.

К счастью, выдержке викинга не пришлось подвергаться испытанию: над Манчестером взвилась струйка дыма. Не обращая ни малейшего внимания на направленные на него копья, Олаф перехватил запястье церковника, резко дернул крошечного мужичка на себя и пережал его горло.

По рядам англичан прокатился ропот. Освобождение Манчестера от язычников началось весьма славно — предводитель северян, небезызвестный Олаф Воронья Кость[2], сам, добровольно вышел им навстречу всего с дюжиной сопровождающих. Их архимандрит Этельгар тут же приказал связать, а вот Олафа велел взять в тесное кольцо. Это никого не удивило. Весь отряд уже знал, что пред тем, как придать врага Англии и церкви смерти, Этельгар любил поговорить о грехах неверного и о мучениях, ожидающих того в аду. Только с этим викингом просчитался. Многие из поверженных англичанами рычали как дикие звери и бездумно метались, в результате чего зачастую сами налетали на копья. С таким холодным расчетом не действовал еще никто. Сохранять спокойствие до последнего момента и нанести единственный точный удар — не многие на такое способны.

Архимандрит сдавленно захрипел. Кто-то, наконец, додумался, что в руках викинга один только Этельгар, а у них есть с десяток его людей. Но на угрозу убить их Олаф не отреагировал. Он лишь настороженно оглядывался, словно демонстрируя: даже если ударите, придушить вашего церковника я успею.

На расправу над своими товарищами Трюггвасон тоже смотрел с равнодушным лицом. Он помнил о необходимости платить за любые блага. В данном случае за спасение.

Ослабив на пару мгновений хватку, Олаф дал церковнику сделать глоток воздуха, чтоб не помер раньше времени, и снова взглянул на Манчестер. Теперь над городом уже не плыла одинокая струйка дыма. Манчестер начал тонуть в густом темном дыму. Легкого жеста и насмешливой улыбки было достаточно, чтобы англичане поняли: викинги их обхитрили. Олаф — приманка, отсрочка. Теперь перед английским отрядом стоит выбор: викинги или город.

* * *

— Мы это сделали, — слабо выдохнул Норд, наблюдая за занимающимся пожаром, привалившись к стене хлипкого домика. Огонь и дым. Красные всполохи в сером тумане.

— Еще нет. Надо уходить, — Торвальд с беспокойством смотрел на растекающееся пламя.

Норд слабо покачал головой. Он не понимал, как вообще еще держится на ногах. Порой он уже не отличал дым от липкой дымки в голове.

— Беги.

— Что? — в первый момент Торвальд попросту растерялся. Потом накатила злость. И лишь за ней понимание. — Совсем плохо?

У Норда далее сил огрызаться не было:

— Угу.

— Пошли.

Теплая рука крепко ухватила Норда за запястье и потянула. Куда друг его ведет, Норд не понимал. Остатки сил уходили на присмотр за непослушными ногами. То расплывающиеся, то резко приближающиеся, а порой и вовсе пропадающие среди мельтешащих перед глазами пятнами ботинки были единственным, что видел Норд. Левая нога, правая нога, левая нога… Шаг, шаг, шаг… Споткнулся… Рука? Да, чья-то рука удержала. Снова шаги. Куда? Зачем? Упорно бьется мысль, что так надо. Надо идти. Только уже нет сил. Так хочется спать. Норд вот только приляжет и сразу встанет. Только дайте лечь! Но нет. Все та же рука не дает остановиться. Шаг, шаг, шаг. Левая, правая, правая… Или все-таки левая? Норду кажется, что он идет уже вечность. Что он прогневил богов и теперь проклят вечно двигаться. Без отдыха и сна. Ну, позвольте, позвольте же остановиться!

И наконец тихий шепот. Хотя, возможно, это был и крик, просто Норд все слышит как чрез толщу воды:

— Можно.

И Норд засыпает. Гостеприимный серый туман принимает его в свои объятья…

1 Вальхалла — «чертог убитых» — мужей, что героически погибли на поле брани. Доступ в Вальхаллу преграждают ревущая река Тунд и запертые ворота Вальгринд. Сам чертог огромен: в нем 540 дверей, в каждую из которых плечом к плечу могут пройти 800 героев. Убитые воины без труда узнают эти палаты, ибо стропила их — копья, крыша — из шлемов и щитов, а скамьи покрыты кольчугами.

2 Прозвище было дано Олафу за умение гадать по птицам.



Глава 8

Из тумана выскочил маленький белокурый мальчик. Его хорошенькое личико раскраснелось от бега, сбитое дыхание часто вздымало грудь, а в голубых глазах горело торжество.

Норд подумал, что этот ребенок был бы похож на толстенького розового херувимчика с храмовой фрески, не будь он весь перемазан в грязи и не сжимай в руках огромную зеленую жабу. Но, судя по тому, с какой нежностью несчастный болотный обитатель был притиснут к груди, именно эта живность была причиной гордости мальчишки.

Приблизившись, ребенок вытянул руки с жабой вперед, словно хотел подарить ее Норду. Снисходительно усмехнувшись, Норд приготовился слушать хвастовство и хвалить добычу, но мальчик, явно не замечая его, смотрел куда-то Норду за спину.

— Деда! Деда, смотри!

Норд оглянулся. И увидел, что жабу желают вручить высокому темноволосому мужчине. Услышав зов, мужчина дернулся и бросил на мальчика раздраженный взгляд.

Бьёрдгара Норд узнал первым…

— Деда, смотри — я сам поймал! — счастливо выкрикнул Норд, тыкая лягушкой в грудь Бьёрдгара.

— Не пачкай меня, варвар! — тэн брезгливо отстранился и с силой ударил Норда по лицу. Голова мальчика дернулась, и он слабо выдохнул:

— Деда…

Взрослый Норд медленно поднял руку и коснулся щеки. Потом развернулся и зашагал прочь, прячась в серой дымке. Он не хотел смотреть, что будет дальше. Ему и так все было известно…

Бесконечная серость уже не страшила Норда. Бродя средь густого тумана, можно было повидать немало интересного. Порой древние песни и сказания разыгрывались пред Нордом, порой приходили виденья из детства. А изредка мелькали неясные, скрытые завесой куда более темной, чем дымка, картины будущего. Так, по крайней мере, казалось Норду.

А вот редкие прояснения, когда развеивалось марево в голове, вызывали у Норда ужас. С сознанием приходили боль, тошнота, тяжесть во всех членах. Кости ломило, в жилах словно огонь тек. Глухие, надрывные удары собственного сердца мучительным ритмом стучали в висках.

В какой-то момент агония реальности стала для Норда тяжким кратковременным ночным кошмаром, мороком. А блуждания в виденьях горящего в бреду разума — настоящей жизнью…

Вдалеке замаячил теплый яркий огонек. Норд зашагал бодрее. Он уже порядком поблукал в пустоте и был рад появлению чего-то нового.

Огонек оказался костром, около которого на трухлявом бревне сидел старик. Его сгорбленная фигура напоминала причудливо изогнутый сук, а спутанные волосы и борода — древние лишайники. Казалось, что старик сросся со своим седалищем. Всполохи пламени отражались на седых волосах, и по ним словно текла кровь.

— Сядь, отдохни со мной, — трескучий голос напоминал скрип старых досок. Норд опустился прямо на землю, скрывающуюся за стелющимся туманом. — Ты… молод, — как-то удивленно произнес старец. — Молод. И красив. Силен. Но… счастлив ли ты?

— Счастлив? — вопрос Норду не понравился. Ответа он не знал. Он просто не думал ни о чем подобном. Счастье — это слишком сложно. Чтобы понять, счастлив ли ты, надо осознавать себя. А Норд уже не ощущал своей жизни. Он был зрителем на странной ярмарке, где не было других смотрящих, но, несмотря на это, множество актеров продолжали играть свои роли. Норд мог сказать, счастливы ли они. Он видел их радость, боль, горе, ликование, восторг… Но сам будто и не чувствовал ничего. — Я… не знаю.

— Конечно, не знаешь, — довольно подтвердил старик, — потому что спишь.

— Сплю?

— И не хочешь просыпаться. Почему ты не хочешь? — старец поднял голову, и сквозь нечесаные пряди на Норда уставились мутные белесые глаза.

— Я… не знаю. Я… мне не кажется, что я сплю.

— Потому что дурак. Не глядишь дальше носа. Смотришь лишь на то, что открыто взору. Что ты видишь сейчас?

— Тебя вижу. Огонь вижу. Твое бревно.

— Все?

— Ну, туман.

— Туман. Не только глазам твоим мешает. А что слышишь ты?

— Тебя, — Норд прислушался, — и треск костра.

— Неужто? А если слушать?

— Но тут действительно больше нет звуков.

— Просто ты не хочешь слышать. Не хочешь просыпаться. Потому что боишься.

— Ничего я не боюсь!

— Боишься. Боли боишься. Слабости боишься. Бессилия.

— Боли? — боль Норд помнил. И действительно ее опасался.

— А ведь тебя ждут.

— Ждут? Кто? Где?

— Кто? Тот, кто не устанет ждать. Где? За пределами тумана.

— Это невозможно — туман бесконечен.

— Ложь, — просто ответил старик, — но ты не хочешь его покидать.

Старец перевел взгляд на огонь. Норд тоже. Пламя пугало и манило его.

— А он… очень ждет?

— Очень, очень… Только ты скоро не сможешь прийти.

— Но…

— Слушай! Слушай так, будто умрешь, если не услышишь.

Норд закрыл глаза. Прислушался. Но ничего кроме треска костра не нарушало тишины. Затем Норд заметил стук своего сердца. И удивился. Он был спокоен и расслаблен, но его сердце то билось быстро, как у пичужки, зажатой в кулаке глупого мальчишки, то замедлялось так, что казалось, будто следующего удара не будет. Потом появилось дыхание. Рваное, тяжелое, хриплое. Норд даже положил руку себе на грудь, дабы убедиться, что ничто не сдавливает ее. И неожиданно: тихий, на грани слышимости, такой, что и не поймешь, правда есть или лишь грезится, шепот: "Ты только не умирай… не уходи… я… я ведь не смогу без тебя… только живи… я все сделаю… я… Идуна[1], благослови его… Норд, Норд… мое солнце. Теплое солнце… без тебя так холодно…"

Норд тряхнул головой, сгоняя наваждение, но теперь голос не пропадал. Он звал все настойчивее, все громче! Норд с удивлением почувствовал, как по щекам текут слезы.

— Я… что я должен делать?

— Не бежать от боли. Самому к ней прийти.

Норд посмотрел на старика и снова увидел водопад огненной крови на его волосах. Кровь, рожденная огнем…

Норд резко поднялся и решительно шагнул в пламя. Костер радостно вспыхнул, и тело Норда охватила агония… [i/]

* * *

Такой боли Норд не испытывал еще никогда. Тело будто все еще горело в том призрачном пламени. Больно было даже дышать. Но, приложив усилия, Норд сумел-таки разомкнуть веки. Из-за яркого света голова загудела сильнее, на глаза навернулись слезы.

Сначала мир вокруг плыл, но постепенно темное пятно перед глазами превратилось в лицо Торвальда. Такое… родное? Да, именно это слово пришло Норду на ум. Только какое-то бледное, осунувшееся, словно это он был тяжело болен, а не Норд.

— Очнулся, — губы викинга растянулись в счастливой улыбке, — очнулся…

В голосе Торвальда была такая смесь боли и облегчения, что Норду захотелось соврать, сказать, что он в порядке. Но из горла вырвался только жалкий хрип.

— Сейчас, подожди.

Через пару мгновений Торвальд приподнял голову Норда и приложил к его губам чашку с водой. Прохладная жидкость приятно прокатилась по глотке. Хотелось пить и пить, но уже через пару глотков, Норду сделалось дурно.

— Хватит, Ив говорит, тебе много нельзя.

— Я…

— Не говори. Не надо.

Норд не послушался:

— Как? Почему?

Торвальд сразу понял, что у него спросили.

— Гида. Она… подсыпала тебе какой-то яд. Точнее нам обоим, но… я тогда не успел выпить вина. А ты сделал всего пару глотков. Поэтому еще жив, — Гида. Норд не удивился, и не только потому, что думать было тяжело. Просто он ждал чего-то подобного. — Она… уже мертва… — Торвальд улыбнулся, но в его глазах блеснула жестокость, — испила того же яда. А Ив, знахарка, тебя выходила, — смерть королевы Норда тоже не шокировала. Обидно только, что такая красивая женщина ушла из жизни, не оставив детей. — Ты лежи, отдыхай. И не волнуйся. Теперь все будет хорошо.

* * *

Слова Торвальда стали почти пророческими. Как и слова старика из сна. Первая неделя после пробуждения стала для Норда настоящей пыткой. Все по-прежнему болело, желудок терзал страшный голод, но стоило съесть чуть больше и спазмы выталкивали всю пищу назад. Норд не мог ни то что подняться — пошевелить рукой, да что там, смотреть и говорить и то было тяжело. Торвальду и Ив приходилось кормить Норда, помогать ему справлять естественные потребности, обмывать его.

Норда это страшно злило. Беспомощность оказалась страшнее боли. Ее нельзя перетерпеть, от нее не отрешишься, не убежишь.

Но рано или поздно все кончается. Отступила и болезнь Норда. На десятый день он, кряхтя и шатаясь, встал на ноги. Мир перед глазами закружился, пол и потолок на миг поменялись местами, к горлу подступил склизкий комок. Но Норд устоял, и это была маленькая победа.

Время в крошечном домике знахарки текло медленно. Дородная улыбчивая Ив старалась готовить для своего пациента самое вкусное, что только умела. Торвальд рассказывал все песни и истории, что только знал. Но сидение взаперти от этого легче и приятнее не становилось.

— Чем все закончилось? — неожиданно спросил, казалось, дремавший Норд.

— Ты про Манчестер?

— Угу.

— Да спаслись наши. Правда, всех, кто тогда с Олафом пошли, порешили, да могло быть много хуже. Я когда тебя к кораблям вытащил, Олаф хвалить тебя хотел. А как увидел, что ты еле дышишь, с лица весь спал. Видать подпортила ему планы-то болячка твоя. Когда разобрались в чем дело, он так ругался… Жуть! Что-то там орал, что мы с Торкелем уплывать должны были, а ты теперь не можешь. Я, если честно, не слишком понял, куда и зачем мы должны были плыть, только, как Ив сказала, что ты еще, может, и выкарабкаешься, ребята Торкеля корабли на землю-то повытаскивали. И до сих пор тут сидят. Ждут. Что думаешь?

Норд прикрыл глаза. Мыслей по поводу того, из-за чего Торкель сидел в Дублине у него было много, но какая самая верная — он не знал.

— Ты уже сообщил, что я очнулся.

— Да. Олаф написал, что как сможешь ходить, сразу к нему. Так что уже скоро. Только… оно нам надо?

Норд раздраженно фыркнул:

— Мы, кажется, это уже обсуждали — надо. По крайней мере, послушаем, чего он хочет. И еще… не хочу я сразу к нему. Слушай, тут речки нигде поблизости нет?

— Как не быть? — влезла в разговор Ив. — Известно имеется. Хороша водичка-то ныне. А ушо, купаться-то захотелось?

— Да… не могу больше. Мочи нет лежать тут. Мне кажется, я скоро стухну, как мяса кусок.

— Ну, погодь еще чуток, чуток погодь. Скоро уж сил-то прибавится. И пойдете себе окунетеся.

— Значит, поедем? — вернулся к волнующей его теме Торвальд.

— Поедем. Коли тот месяц, что я в бреду был, планы Олафу не окончательно смешал, еще небось и выгадать что сумеем.

* * *

Ив заботливо укладывала в холщовую сумку хлеб и сыр, наполняла фляги водой. Даром что от ее хибарки до владений Олафа полдня пешего пути, так всякое бывает. Вздохнув, женщина полезла в кладовку за вяленым мясом.

Норд же пока вовсе не хотел думать о сборах. Перед ним весело бежала река, и прохладная вода непреодолимо манила к себе. Быстро сбросив одежду, Норд плавно зашел в воду. Бросаться с разбега он пока не решался, ибо чувствовал, что еще очень слаб.

Зайдя по пояс, он остановился и, раскинув руки, стал наслаждаться скользящей по ногам и бедрам водой и легким ветерком, обдувающим плечи и грудь.

Горячее дыхание над ухом стало неожиданностью. И мокрые ладони на плечах тоже.

— Тор всемогущий, Норд, ты даже не представляешь, как напугал меня, — сбитый быстрый шепот, рваное дыхание. — Не знаю, как пережил, думал, сам помру. Тебе как чуть лучше — я и радуюсь, и пугаюсь: знаю, что просветление перед смертью наступает. Думал, бабу эту сам зашибу: как не убил — не знаю. Я богов и молил о выздоровлении, и проклинал за то, что допустили такое. Любую жертву пообещать готов был. Как же так-то? Лучше… лучше бы я то вино выпил. Норд… я бы все, слышишь, все отдал, только б забрать твою болезнь. Спать не мог, есть не мог! Что ж ты сделал-то со мной, что сотворил? Околдовал, не иначе!

Резко развернув ошарашенного Норда, Торвальд прижал его к себе и начал не то целовать, не то попросту вылизывать его лицо. Ладони Торвальда заскользили по тонким рукам, огладили обтянутые кожей ребра, зарылись в спутанные светлые пряди. Неестественная, болезненная худоба Норда заставляла сердце Торвальда горько сжиматься. Так хотелось ощутить упругость сильного тела, игру мышц под кожей, но сейчас были только острые кости. Однако мышцы — дело наживное, все вернется. А запах и блеск голубых глаз уже здесь, уже рядом, в его, Торвальда, объятиях. И это так кружит голову, что Торвальд уже не разбирает, что сжимает, что гладит. И облизывает нежно так все, что под губы попадает. И вкусом кожи — соленой от пота, горькой от яда, не до конца покинувшего тело, и сладкой от… просто сладкой, потому что Норд — не насытится никак.

А Норд и понять ничего не может. Сначала не понимает, что с Торвальдом, а потом и что с ним самим. Происходящее кажется диким, нереальным… и в то же время таким желанным. Ощутить горячее сильное тело оказалось все равно, что ощутить страшную жажду, лишь прижавшись губами к кувшину. Вроде и не хотел, а теперь оторваться не можешь. И снова весь охвачен жаром. Только теперь не болезненным, а таким томным, приятным. Плавишься весь, и ни единой связной мысли нет.

— Норд, Норд… — как заклятье, как молитва. И Норд сам навстречу тянется, трется, одной рукой сжимает волосы цвета солнца, другую кладет на плечо викингу и впивается пальцами в кожу так, что точно синяки останутся. А Торвальду только это и нужно. Чтобы ярче, острее чувствовать — вот он, рядом. Здесь, живой. И тоже, тоже хочет ближе быть.

Руки Торвальда опускаются все ниже, скользят по бедрам, гладят ягодицы, сжимают их.

И Норд резко трезвеет. С силой, откуда только в изможденном теле взялась, откланяется и бьет кулаком Торвальда в скулу, так что тот чуть не падает.

Торвальд непонимающе хлопает глазами, а Норд, задыхаясь, может, от ярости, а может, и от недавней страсти, выплевывает:

— Я тебе не продажная девка, — и, подхватив на бегу одежду, уносится прочь.

1 Идуна — богиня вечной юности, плодородия, вечно возобновляющейся жизни и исцеления.



Глава 9

Равномерный тихий шелест точильного камня навевал на сидящего в углу Тормода дремоту. Он уже не в первый раз закрывал глаза и упирался лбом в стену, но тут же подскакивал на месте и встряхивал головой. Тяжело вздохнув, он провел ладонью по лицу и снова уставился на скользящий по широкому лезвию отцова топора серый камень. Эрик отложил точило и покрутил оружие, следя за бликами на металле. Видимо, не удовлетворившись результатом, он вернулся к заточке.

Тормод усмехнулся: отец всегда принимался начищать секиру, когда нервничал. Еще один тяжелый вздох вырвался из груди Тормода, и юноша схватился за волосы, приводя и без того неаккуратную прическу в полный беспорядок. Ингеборга — тонкая, хрупкая, с огромными, зелеными, словно весенняя листва, глазами и толстой огненно-рыжей косой — его сестренка, его нежная любовь и его страх. Страх за нежное создание, пред очарованием которого, как ему казалось, должна меркнуть даже красота Бальдра[1], преследовал Тормода всю жизнь. С того самого момента, как ему впервые показали маленький пищащий комочек, замотанный в несметное количество тряпок, Тормод не мог перестать бояться. Ингеборга казалась ему чудом. Южным цветком, по прихоти богов, попавшим в их дикий край снега, льда и камней.

— Чего сидишь, бездельник? — не отрывая взгляда от топора, спросил Эрик. Тормод неловко пожал плечами и откинулся на стену. — Пошел бы воды принес. Сестра вернется — кормить надо будет, а у нас и воды чистой в доме нет.

Тормод кивнул и выбежал из дома. Вернулся с полным чаном воды. Налил немного в горшок, разжег очаг и водрузил горшок на него. Кинул в воду большой кусок мяса. Отсыпая пшеницы, Тормод недовольно поджал губы — совсем мало осталось. А до урожая еще дожить надо. Да и год явно не удачный — немного собрать удастся.

От тягостных мыслей Тормода отвлек шум на улице. Он утер выступивший от работы у огня пот и, неловко перемешав похлебку, подошел к двери.

— Я дома! — ясный голос Ингеборги разбил лед, сковывающий жилище без нее, и его осколки со звоном осыпались на пол. Тормод счастливо улыбнулся и притянул сестру к себе, заключая хрупкий стан в крепкие объятья. Эрик, едва бросив взгляд на секиру, признал заточку качественной и убрал оружие прочь. — Чего хмурые такие? Не случиться со мной ничего страшного на рынке, а вот без еды точно помрем. Да и не одна ж я хожу, — Ингеборга всплеснула руками. — Фригг[2]-покровительница, в следующий раз сам пойдешь. И за подружками моими присмотришь, и за мамками их. Вот потехи-то будет!

Ингеборга заливисто рассмеялась, а Тормод лишь сильнее нахмурился: не знает много чистое дитя, не ведает, какую опасность таит в себе людный рынок. Среди своих подруг Ингеборга словно белая чайка меж ворон — нельзя не заметить. А закон нынче слаб стал: коли конунг, не скрываючи, девок чужих к себе тащит, не глядючи на звания да заслуги отцов, да выкидывает потом, как сор какой, так что ж помешает ярлу похотливому надругаться над невинным цветком? Тормод бросил на сестру тоскливый взгляд и решил: позор, не позор — а больше Ингеборга одна на рынок не пойдет.

* * *

— В лес идешь? — услышав голос друга, Тормод дернулся, и, соскочив, резак полоснул по пальцу. Тормод недовольно зашипел и сунул палец в рот. Лодин захохотал. — Ну так что?

Тормод отложил незаконченную фигурку и недовольно спросил, что делать в лесу летом.

— Как что? — ничуть не смутился Лодин. — Охотиться!

— Зачем оно надо? Только зверье портить почем зря! Чего неймется? Зима придет — тогда пойдем. Шкуры красивые, дорогие будут.

— До зимы еще тоже дожить надо! Да лиса и летом ничего, хороша. Как на твоей Ингеборге рыжая шкурка смотреться будет, — мечтательно протянул Лодин. — Да и тебе пойдет, коли побурее.

Тормод неопределенно повел плечом и вернулся к вытачиванию игрушки.

— Кто идет?

— Да не боись, не много. Я, Бранд, Бьёрни да Торвин. Ты ж знаешь, они народ не шумливый, мешать не будет никто.

— Я-то тебе там зачем?

— Как зачем? Я ж о красе нашей, Ингеборге, волнуюсь, — увидев, как перекосилось лицо Тормода, Лодин снова засмеялся, — у нее ж братец сам никак ей шубку-то не споймает. Все сидит, игрушечки вырезает! Да только, друг, заметь, Ингеборга уж не девочка, играться-то, а коли продавать… много ли ты на своих деревяшках заработаешь?

— Все, уговорил, уговорил, — нервно пробормотал Тормод. — Когда выходим?

— Да завтра с утречка и пойдем.

— На сколько?

— А… как получится. Ну, ты б хлеба дня на три-четыре взял. А там… может, и подольше, да не страшно будет — летом в лесу грех не прокормиться.

Тормод кивнул и, вытянув руку, стал рассматривать свою работу. Лодин зашел ему за спину и, прищурившись, тоже взглянул на игрушку.

— Глупость, конечно, но хорош, хорош, — присвистнул Лодин. — Истинно мастер. С такими талантами тебе бы не в нашей глуши прозябать, а на вервь идти — будешь им драконов тесать.

Тормод усмехнулся и легко подбросил в воздух волчонка, увлеченно ловящего свой хвост. Зверек был совсем крошечный — длиной с палец Тормода, не больше — но казался живым. С насупленной мордочки на викингов смотрели внимательные глаза. Из оскаленной пасти выглядывали маленькие острые клыки. Шерсть у недовольного создания топорщилась, и весьма удивляло, что она не колышется, ведомая ветром.

Лодин поймал фигурку и огладил теплое дерево. На пару мгновений сжал маленького хищника в ладони и вернул хозяину.

* * *

Тормод проклинал то мгновение, когда поддался на уговоры Лодина и отправился в лес — охота не задалась с самого начала. Мало того, что зверя ни то, что не добыли, даже и не видели — самым свежим следам минимум дня два было — так Тормод еще и сумку с хлебом потерял. Нет, голодная смерть в лесу ему не грозила, но хлеб — это самая настоящая ценность. И тратить его впустую — непозволительно. Когда пропала сумка, Тормод подумал, что хуже уже быть не может, но на четвертый день охоты, когда норманны уже ушли весьма далеко от деревни, Бьёрни зацепился ногой за скрытый под листвой корень и упал.

Тормод оглянулся, когда услышал, как отчаянно ругается за его спиной Бьёрни.

— Что случилось?

— Да корень тут, — викинг сел и с трудом подтянул ногу. — Проклятье богов!

— В чем дело? — не на шутку обеспокоенный Тормод подбежал к товарищу. Бьёрни сосредоточенно рассматривал свою лодыжку: штанина разорвана, в крови.

— Давай посмотрю, — Бьёрни кивнул, и Тормод, присев перед другом, стал осторожно поднимать ткань, обнажая рану. Увидев повреждение, Тормод расстроенно покачал головой: судьба действительно не благоволила им на этот раз. Падая, Бьёрни напоролся на крепкий сук, и тот распорол ему ногу. К тому же, лодыжка была вывихнута.

— Все сюда! — Тормод решил тормозить остальных пока те не ушли слишком далеко.

— Из-за чего остановка? — первым из-за деревьев появился жизнерадостный Лодин.

— Бьёрни ногу повредил.

— Сильно? — сразу посерьёзнел Лодин.

— Угу. Охота закончена — думаю, сам он идти не сможет.

Лодин бросил на Бьёрни вопросительный взгляд, и тот хмуро покачал головой.

— Ясно… — Лодин громко свистнул и, сбросив со спины поклажу, присел.

Тормод открыл флягу и, как сумел, промыл рану. Затем, оторвав широкую полосу ткани от низа собственной рубахи, туго перемотал ею ногу Бьёрни.

Вскоре подошли и Бранд с Торвином.

— Возвращаемся, — просто сообщил Лодин. Посмотрев на Бьёрни, парни согласно кивнули.

Обратная дорога была тяжелее пути вперед. Пусть теперь они шли напрямик, не петляя в надежде напасть на свежий след, но теперь им по очереди приходилось поддерживать Бьёрни. Первый день викинги надеялись, что нога их товарища быстро подзаживет, и они смогут двигаться быстрее, но к исходу вторых суток стало ясно, что легче Бьёрни не станет. Щиколотка опухла, кровь продолжала сочиться из раны, и постепенно к ней примешался гной. Тормод подумал, что, возможно, кусочек сучка отломился, и грязная деревяшка увязла в плоти. Но сколько они ни давили на раздавшуюся ногу, сколько ни растягивали края раны, выдавить ничего не сумели — только кровь потекла сильней.

На третий день у Бьёрни начался жар. Теперь друзья не помогали ему идти, а попросту тащили на себе. Готовясь к последней ночевке, Тормод решил развести огонь и прогреть на нем тряпки для перевязки, надеясь хоть чуть-чуть отогнать недуг. Он склонился над грудой веток, стараясь высечь искру.

— Зачем нас только сюда понесло? — озвучил Лодин вопрос, мучавший всех.

— Просто случайность, — сдавленно ответил Тормод, кинув на Бьёрни тревожный взгляд.

— На месте Торы, я бы нас зашиб.

Тормод невесело улыбнулся — мать Бьёрни действительно легко могла убить. Она была могучей женщиной с дрянным характером, но сына любила. И Тормод легко мог представить, как зла она будет, когда увидит своего ненаглядного Бьёрни в таком состоянии. Если бы что-то подобное случилось с Ингеборгой… нет, он и думать о таком боялся.

— Все будет хорошо, — неожиданно даже для себя произнес Тормод, — завтра будем дома. Тора — сама хорошая знахарка, выходит.

Подходя утром к деревне, Тормод испытал необычайное облегчение: ночью Бьёрни начал метаться в бреду, и Тормод загадал — если друг до деревни дотянет, то уже и не умрет. И теперь глупая уверенность в благополучном исходе наполняла его сердце.

Только вся радость куда-то улетучилась, а в груди что-то оборвалось, когда им навстречу выскочила растрепанная и заплаканная Ингигерд, девочка, что жила по соседству с ними.

— Тормод, Тормод! — задыхаясь, кричала она. — Скорее!

Тормод рванул к ней, полностью перекладывая вес Бьёрни на Бранда.

— Ингегерд, в чем дело?

— Скорее, — сквозь всхлипы проговорила девочка, — там… за Ингеборгой… Эрика… быстрее!

Тормод кивнул и опрометью кинулся домой, пытаясь на ходу достать охотничий нож и жалея, что у него нет с собой настоящего оружия.

У жилища Тормода столпился напуганный народ. У входа стояло несколько всадников в дорогих одеждах. Один из них прижимал к груди визжащую и вырывающуюся Ингеборгу. На пороге лежал Эрик с огромной раной в голове. Один из мужчин на коне, лениво оттирал свой меч от крови. Тормод замер. Но отчаянный крик сестры заставил его очнуться.

— Что здесь происходит?

— Чего надо? — всадник, очищающий меч, недовольно взглянул на Тормода.

— Отпустите сестру!

— Ах, сестру, — насмешливо протянул он. — Радуйся, мальчик. Ее заметил сам конунг, теперь она будет ублажать нашего правителя.

— Что? Нет!

Не задумываясь, Тормод кинулся на держащего Ингеборгу. Но даже не успел подойти достаточно близко — сзади на его голову обрушился удар, и Тормод провалился во тьму.

* * *

Норд сидел на носу драккара Торкеля, прижав колени к груди, и наблюдал за медленно удаляющимся берегом Англии. Он снова покидал Родину, несясь навстречу неизвестности. Но у этого путешествия было одно существенное отличие от предыдущего: тогда он бежал — неважно куда, лишь бы подальше — а сейчас шел вперед, стремясь к определенной цели, хоть и считал ее немного безумной.

Норд неверяще покачал головой, снова вспоминая свой разговор с Олафом:

«— А ты оказался еще сильнее, чем я думал, — Норд лишь насмешливо приподнял бровь. — Злишься, что я не навещал? Зря. Поверь, у меня было много дел. Но я очень, очень за тебя волновался. И желал твоего скорейшего выздоровления.

Норд фыркнул:

— И мотивы у тебя были исключительно бескорыстные.

— Ну, — загадочно улыбаясь, протянул Трюггвасон, — не мне тебя дурить.

— А еще явиться как можно скорее просил, лишь желая убедиться в крепости моего здоровья.

— И это тоже.

— Могу я узнать остальные причины?

— Почему ты заранее злишься?

— Господи, помилуй. Или правильнее будет сказать "Один"[3]? Прости, я так и не понял, кого ты предпочитаешь, — голос Норда был полон сарказма.

Олаф довольно улыбнулся и подошел к Норду близко-близко. Склонился к его уху и тихо зашептал:

— Вот и причина: твоя проницательность, способность видеть людей, — Норд недоуменно нахмурился. — Ну, что непонятно? Все считают меня примерным христианином. А ты вот заметил… Хочешь, в благодарность тайну открою? Ни того, ни другого над собой видеть не желаю. И думать о них не хочу. Сам свою судьбу решу.

— Да? И что, уже надумал чего?

— О, да. И искренне надеюсь на твою помощь.

— Какого рода?

— Очень… тонкого, — Олаф отошел от Норда и присел на лавку, стоящую прямо в саду Дублинского поместья. — Это, наверно, прозвучит весьма неприглядно, но я весьма рад, что в том бою при Малдоне пали все мои переводчики. Не случись этого — я бы тебя никогда не увидел. А ты занятный… Я давно искал такого человека. Мечом махать многие могут, и я в их числе. А ты… даже и не знаю, как объяснить, но ты побеждать и без оружия можешь. Готов хоть на эти владения поспорить, — Олаф сделал неопределенный жест, обводя все вокруг. — Говори с англичанами кто другой, мы б куда меньше получили. Пока ты жил у меня, я все больше и больше убеждался, что ты подходишь. А в Манчестере убедился окончательно. Только эта дура Гида чуть все не испортила.

— Значит, ты хочешь, чтоб я говорил? Но не думаю, что тебе нужен переводчик.

— Нет. Не переводчик. Меня вообще мало интересует твой английский. А вот норвежским ты теперь тоже владеешь безукоризненно.

— Что я должен сделать в Норвегии?

— Ты? Ты должен сделать меня королем.

«Королем? — подумал Норд. — Вот так просто?»

— Мечта, конечно, красивая. Только вряд ли осуществимая.

— Почему же? Кровь мне позволяет претендовать на это звание. А конунг Хакон Могучий[4]... он уже не так любим своим народом, как раньше. Лодка уже не крепка. Но все же сама она не развалится. А ты можешь ее раскачать.

Норд прикрыл глаза и задумался: задача, конечно, сложная… но Норвегия не Англия. Там власть действительно очень зависит от народа. Норд усмехнулся — теперь ему стало ясно, зачем Трюггвасон рассказывал ему об истории своей родины.

— Это дело не одного мгновения.

— А я и не тороплю. Я, конечно, не мальчишка, да и ты тоже, но мы молоды — у нас впереди годы.

— А какой мне от этого толк?

— Ты станешь ярлом великой страны. Ярлом, приближенным к королю.

Норд поймал двумя пальцами маленький листочек. Сорвал его, покрутил и отпустил, ветру на потеху.

— Этого… мало. Мне нужно еще кое-что.

— Что?

— И это — обязательное условие.

— Я повторяю: чего ты хочешь?

— Ты знаешь, что на Торвальде рабский ошейник?

— Что? — кажется, викинг растерялся. Норд же не на шутку удивился, как за год можно было не заметить.

— Его надел мой дед.

— Ты хочешь его себе?

— Ошейник?

— Торвальда.

— Нет, конечно. Я хочу, чтоб ты его освободил. Торвальд не трэлл[5]. Он должен быть свободен.

— Это все?

— Про положение ярла я не забыл.

— Конечно. Так ты согласен?

— Освободи Торвальда, и я поплыву. И сделаю все, что в моих силах, чтоб корона стала твоей».

И теперь легкий драккар Торкеля нёс Норда на север. А свободный Торвальд, с которым после купания в речушке близь хижины Ив Норд ни разу не заговаривал, сидел на веслах вместе с другими членами команды.

1 Бальдр — бог плодородия и хлебопашества, его красота легендарна. По мифу, он был так прекрасен, что все в мире поклялось не причинять ему вреда, лишь бы любоваться его лучистой красотой.

2 Фригг — в германо-скандинавской мифологии жена Одина, верховная богиня. Она покровительствует любви, браку, домашнему очагу, деторождению. Является провидицей, которой известна судьба любого человека, но которая не делится этими знаниями ни с кем.

3 Один — верховный бог, бог воинов, клятвопреступников, самопожертвования, мудрости.

4 Хакон Могучий — король Норвегии с 969 по 995гг.

5 Трэлл — раб (скандинавское)

+1

8

Глава 10

Мягкое белое тело Торы так и манило к себе. Покатые плечи, полные груди с крупными розовыми сосками, пышные бедра. Золотые волосы смело отброшены назад — Тора не пытается прикрыться ими в глупом смущении. Она знает, что прекрасна, соблазнительна, желанна. Знает, что отказаться от нее невозможно. Изменить — легко. Забыться на ночь в объятьях другой — проще простого. Но покинуть навсегда — нет.

Самой нежной юной прелестнице с испуганными глазами олененка не сравниться с Торой. Она не жертва, Тора — хищница. Еще никто не смог покорить ее. Торой нельзя овладеть — она владеет мужчиной, что отважился разделить с ней ложе. И все его заслуги и звания теряют значение, когда Тора понимает: «Хочу!» Стоит ей поманить, слегка поведя плечом, и любой окажется у ее ног. А испробовав раз, будет вновь и вновь, подобно верному псу, нестись по первому зову.

А Тора вечно голодна, вечно исполнена страсти. Порой кажется, что боги прокляли ее, устроив между ног женщины свой огненный алтарь, постоянно требующий мужскую силу в жертву. Поэтому для Торы нет разницы: крестьянин, воин или ярл. Будь это не Тора, ее бы давно окрестили шлюхой.

И сам конунг Норвегии пал жертвой бесстыдного взгляда. Похотливый любитель нежных девичьих тел, после встречи с Торой он все так же брал в свою постель невинных дев. Так же бездумно отнимал их честь и ломал души, но это боле не приносило ему того острого наслаждения, что в былые дни. Теперь игрушки надоедали быстрее, становясь пресными в момент.

Тело конунга принадлежало распутнице, ныне раскинувшейся перед ним.

Хакон опустился рядом со жмурящейся красавицей и мягко сжал ее бедро, утыкаясь носом в дурманяще пахнущую плоть. Он заскользил губами по ноге вверх, лизнул кожу у самого края кучерявых волос.

Тора усмехнулась и откатилась от конунга.

— Скажи, что за визг сегодня нарушил мой сон?

Хакон поднял на Тору полный жажды взгляд и недовольно поджал губы. Снова потянулся к женщине, но та лишь насмешливо взглянула на него.

— Привезли очередную девицу.

— И как? — томно протянула Тора. — Хороша?

Рот конунга изогнулся в глумливой улыбке:

— Хрупкий изнеженный цветочек. Зато волосы… огонь!

— Но есть ли пламя внутри?

— В этой девчонке? — Хакон презрительно фыркнул и, положив ладонь Торе на живот, слегка вдавил пальцы в упругое тело.

Тора расслабленно прикрыла глаза и перетянула руку Хакона себе на грудь. Она убедилась, что ее положению ничего не угрожает, и решила получить свою долю наслаждения.

* * *

Тормод открыл глаза и застонал. Сознание было мутным, а горло совершенно сухим. Он облизал губы и еще один стон вырвался из его груди.

— Живой! — радостный возглас противно резанул слух.

Тормод повернул голову и увидел довольную Ингигерд. Девчушка задорно улыбалась, держа в руках стопку чистых рубах.

— Воды дай.

— Угу, я мигом! — кивнула Ингигерд и выскочила вон. Вернулась она с большой крынкой, полной прохладной, пахнущей травой воды.

— Давно?

— Три ночи минуло.

Тормод прикрыл глаза и стиснул руки в кулаки так, что побелели костяшки. Ему волком выть хотелось, кусаться, царапаться — хоть что-нибудь. Только поздно. Три дня — слишком большой срок. Он не спас Ингеборгу, не сумел защитить единственную ценность в своей жалкой жизни.

— Отец?

— Один принял его, — вмиг потухнув, пробормотала Ингигерд, — Эрик был хорошим воином.

— Ясно…

— Тормод, ты…

— Ты знаешь, что за человек увез Ингеборгу?

Ингигерд отвела глаза и закусила губу. Нервно заправила выбившуюся прядь за ухо.

— Тебе на что?

— Если спрашиваю — вестимо, надо.

— Не нужно оно тебе, — твердо произнесла Ингигерд.

— Поговори мне тут. Не тебе мужчине указывать…

— И поговорю! — уже сквозь слезы выкрикнула девочка. — Поговорю! Ничего ты ужо не исправишь, а сам сгинешь! Не лезь, куда не звамо! Дом твой сгорел, ты б его лучше поднимал, а не о глупостях думал!

— Как… сгорел? — растерянно переспросил Тормод.

— Так, — тихо ответила Ингигерд, — раз — и нет. Насилу затушили, чтоб на соседей не перебросился.

— Значит, судьба… хитрые узлы на моей нити старухи-Норны[1] завязали. Только, боюсь, недолго нитке виться…

— Не говори так, — побелевшие губы Ингигерд еле шевелились. — Отстроишься, запас сделаешь, поживешь. Там, гляди, и женишься, а потом и детки пойдут…

— Хорошая ты, Ингигерд, — с сожалением в больном голосе сказал Тормод. — Вырастешь — мечтой станешь, звездой северной.

— Тормод, ты чего? — удивилась девочка, глядя на грустную улыбку Тормода.

— Так кто увез мою сестру?

— Все же торопишься в Асгард?

— Пожалуй, тороплюсь.

— Ярл Виглик со своими людьми. Только сразу не беги — дай пустой голове своей хоть чуток зажить.

— Спасибо. Спасибо, Ингигерд.

* * *

— Ну, что, великий посол-бунтарь, что делать будем?

Норд улыбнулся и бросил на Торкеля хитрый взгляд:

— Смотреть. Смотреть и слушать, великий полководец!

— И на что же ты желаешь обратить свой взор?

— А что ты можешь мне показать?

— Порт?

— Ну уж нет — в порту я уже бывал. Второй раз неинтересно.

— Тогда, быть может, тебя заинтересуют знаменитые снега? Только, боюсь, даже здесь летом их не бывает, придется подождать.

— Как близко к конунгу ты сможешь меня провести? — Норд заговорил серьезно.

— Хочешь его внимательно рассмотреть?

— Да нет. На самом деле, на него мне смотреть пока вовсе не обязательно.

— Тогда зачем?

— Меня интересует его окружение.

— То есть, тебе надо не просто попасть в его окружение, но и стать там своим?

— Примерно.

Торкель нахмурился.

— Это не то чтобы уж совсем невозможно, но весьма проблематично.

— Ничего. Трудности нас не пугают. К тому же мы не торопимся. У тебя здесь есть знатные знакомые?

— Есть несколько.

— А друзья?

— Так, парочка. Но я не уверен, что они сейчас здесь — мы ж на месте не сидим. И ты должен понимать: то, что они являются моими друзьями, не делает их сторонниками Олафа.

Норд задиристо улыбнулся и кивнул.

— Веди! А там разберемся.

* * *

Тормод смотрел на крепкий добротный дом и задыхался от клокотавшей в груди ярости: от его жизни осталось только пепелище, а этот боров счастлив и здоров. И пусть этот Виглик лишь выполнял приказ конунга — нет ему прощения.

— Папа! — крошечная девчушка выбежала из дома и, широко размахивая руками, кинулась на задний двор. От бега ее тоненькие рыжие косички подпрыгивали на худых плечах.

За девочкой на улице появился высокий, даже по скандинавским меркам, мужчина. Он двигался медленно, с ленцой, будто наевшийся зверь.

— Папа, смотри, кого Луна родила, пока ты в город ездил! — маленький пушистый щенок жалобно скулил и вертелся, видимо, желая оказаться на земле.

— Хороший, — важно кивнул ярл Виглик, бросив на щенка рассеянный взгляд.

— Я его Месяцем назвала, чтоб как мама был!

— Хорошее имя, — Виглик нежно погладил девочку по рыжей макушке. Взвизгнув, малышка развернулась и потащила бедную зверушку за дом, должно быть, обратно к маме.

А Тормод улыбнулся и беззвучно отступил назад, скрываясь среди деревьев. Он знал, что делать.


* * *

План-то у Тормода появился, только, как выяснилось позже, знать и сделать — не одно и то же. Два дня спустя Тормод стоял над плачущей от страха девочкой, сжимая в руке любимый охотничий нож, и никак не решался ударить.

Увидев ребенка, Тормод решил, что это — наилучшая месть, пусть и не самая достойная. Раздавить, опустошить, лишить самой большой радости жизни, заставить стенать от невыносимой боли и убить, не лишая жизни, — вот чего он хотел. Чтоб так же, как и у него, в груди ярла появилась большая кровоточащая дыра. Тормоду казалось, что месть — единственное, что ему осталось. Что только она заставляет его двигаться.

Но, увидев большие испуганные глаза, понял, что еще не все чувства в нем выжжены. Потому что понял: девочка не виновата, и заставить ее платить за грехи отца — выше его сил. Он сделал глубокий вдох, резко выпустил воздух из груди, спрятал нож и небрежно спросил:

— Чего ревешь?

Девчушка шмыгнула носом, протерла грязным кулачком покрасневшие и опухшие от слез глаза, оставляя на лице смешные разводы, и бросила на Тормода подозрительный взгляд:

— А ты зачем ножом машешь?

— Ничем я не машу, — буркнул Тормод и задумался. Убивать девочку он не станет, только, что теперь с ней делать, он совершенно себе не представлял. — Есть хочешь? — от растерянности спросил он.

— Хочу, — немало удивив Тормода, ответила девчонка.

— У меня только хлеб и сыр, — словно извиняясь, ответил Тормод и полез в мешок доставать заботливо сложенные Ингигерд припасы.

— Давай сыр, — покладисто согласилась крошка. — А ты, что, охотиться совсем не умеешь, да? — Тормоду показалось, в голосе ребенка звучала жалость.

— Умею.

— Тогда почему нету мяса? Вот папочка умеет охотиться! Он знаешь, как хорошо охотиться? Мы все время мясо едим.

При упоминании «папочки» Тормода перекосило.

— Тебя звать-то хоть как?

— О, у меня очень красивое имя: Ингеборга!

Норд выронил кусок хлеба, от которого хотел отрезать ломоть. Это… это несуразное недоразумение носит имя его сестры? Он поднял на девочку неверящий взгляд и попытался найти в ней хоть призрак своего цветочка. Но имя этого дитя казалось издевательством, насмешкой. Даже рыжие волосы были жалким отблеском роскоши на голове его Ингеборги.

— Э-эй! У тебя нет, что ли, имени?

— А? — Тормод понял, что девочка, не замечая его смятения, продолжает говорить.

— Звать тебя как?

— А, звать… Тормод.

— Хорошее имя, — копируя отца, похвалила Ингеборга. — Ты мне покушать-то дашь?

— Кушать… Конечно. Держи.

Девчушка схватила хлеб и сыр и начала с аппетитом жевать.

— А сам почему не ешь?

— Не хочу.

— Почему?

— Я занят.

— Занят? Да ты же ничего не делаешь? — подивилась Ингеборга.

— Я думаю.

— О чем?

— Что мне с тобой делать.

— Со мной? Как, что делать? Домой вести, к папе.

— Нет! — смерти девочке Тормод не желал, но и возвращать ее родителям не собирался.

— Что? — судя по голосу, Ингеборга снова собралась плакать.

— Не смей реветь! Не обижу я тебя.

— Но я домой хочу.

Тормод взъерошил свои волосы, стараясь успокоиться и вспомнить, как он веселил сестру, когда она была маленькой.

— Да погоди ты. Домой — всегда успеешь. А ты вот где-нибудь кроме дома-то была? — заметив, что разводить сырость девочка передумала, Тормод продолжил: — Ничего-то ты не видела, ничего не знаешь! А я тебе столько интересного показать могу! Ты белку-то хоть видела, малышка я-хочу-домой?

— Видела! — обиженно крикнула Ингеборга. — Видела-видела. Папа маме на шапку много приносил.

— А… на шапку… Тогда ничего ты не видела. Белка — на нее, на живую смотреть надо. Она куда интереснее твоего Месяца будет, когда скачет по веткам.

— Ты откуда про Месяца знаешь?

— А я много чего знаю. Но, если будешь капризничать, тебе не расскажу.

— Расскажи, расскажи!

— Потом. Может быть. А сейчас ешь.

Ингеборга кивнула и снова вгрызлась в сыр. Тормод усмехнулся: дитя. Скора на слезы, но и улыбка — частый гость на остреньком лице.

Когда Ингеборга наелась, жизнь Тормода резко стала веселее. Потому как смотреть белку, искать ягоды и учить Тормода охотиться «как папа», девочка пыталась одновременно. Как результат, к заходу солнца Тормод еле ноги волочил. Ингеборга попыталась продолжить осмотр интересностей в лесу и по темноте, но Тормод сделал страшное лицо и сообщил, что пора спать.

— А где?

— Что?

— Спать где будем?

— Да тут и будем.

— В лесу?

— Ну, да. А что не так? — не понял Тормод.

— Тут же кровати нет!

Тормод устало поморщился и потер затылок.

— Весь лес — волшебное ложе для того, кто чувствует его.

— Чувствует?

— Ага. Для настоящих охотников. Ты же дочь великого охотника? — заговорщицки подмигнул Тормод.

— Да, — с сомнением ответила Ингеборга.

— Значит, и тебя лес примет. Ложись давай.

Ингеборга настороженно опустилась на листву и, очаровательно пристроив щеку на сложенных ладошках, закрыла глаза. Тормод слабо улыбнулся. Что делать с похищенным у родителей сокровищем он так и не придумал. Но ни убивать, ни возвращать не хотелось.

Тормод и сам уже начал засыпать, когда услышал шорох и почувствовал, как маленькое тельце прижимается к его боку.

— Ты чего? — шепотом спросил он.

— Холодно, — Тормод кивнул и обнял девочку за плечи. Но мерзнуть Ингеборга не перестала, а через некоторое время еще и дрожать начала. Тормод сердито подумал, что так она заболеет. Пришлось вставать и разводить костер, с трудом нашарив в темноте сухие ветки.

— Спасибо, — выдохнула Ингеборга, придвигаясь к огню.

— Так, все. Теперь точно спать.

Девчушка зевнула и, вцепившись в рукав Тормода, уснула. Тормод растерянно погладил ее по голове и сам прикрыл глаза.

Ближе к утру, когда первые лучи солнца слегка поджелтили небо, Тормода разбудили тихие шорохи. Сначала он подумал, что какой-то зверь пробежал слишком близко, но, прислушавшись, насторожился. Звуки шли сразу со всех сторон, будто их окружали. И тут Тормода прошиб холодный пот: среди ночи он не сообразил, что костер — просто замечательный сигнал. И теперь их выследили.

Стараясь не совершать резких движений, Тормод нащупал рукоять меча и беззвучно простился с сестрой. Что ж, он получил, что хотел — у него есть шанс скрестить клинки с Вигликом.

* * *

Норд внимательно рассматривал человека, которого Торкель представил как своего хорошего друга. Это был невероятно маленький в сравнении с большинством местных жителей мужчина. Ростом он был чуть повыше Норда, но казался странно хрупким, сухим. Еще не вернувший форму после отравления Норд казался рядом с ним могучим гигантом. Волосы Бранда смешно торчали во все стороны, будто на голове у него лежал пучок соломы. Глаза были какими-то блеклыми, холодными как у рыбы.

— Ну так что? — спросил Торкель у Бранда, хлопая того по плечу. — Приютишь?

— Ну, не бросать ж его на улице, — усмехнулся тот. — Тем более, говоришь, что человек хороший.

— Еще какой хороший! — закивал датчанин. — Умный парень. Он, если что, и сподмочь сумеет.

— Это-то замечательно, только я сейчас в свои северные владения собираюсь. Просто чудо, что вы меня застали. Но, коли желаете, можно со мной ехать. Молодец-то твой, небось, Норвегии и не видел. Вот и поглядит заодно.

Торкель бросил на Норда вопросительный взгляд, и тот едва приметно кивнул.

— Отчего не поехать. Токмо он не один, с ним еще молодчик есть.

— Кто таков? — напрягшись, спросил Бранд.

— О… это Торвальд. Торвальд Эриксон, сынок Эрика рыжего.

— Такой же буйный? — загоготал Бранд. — Сберегите боги с таким связаться!

— Да нет. На удивление спокойный. Даже странно бывает. Юнец еще совсем, только-только семнадцатая весна минула, а ужо как настоящий воин ведет себя. Токмо за этого, — Торкель кивнул на Норда, — переживает всегда очень.

— Ну, раз спокойный, возьму. Пускай отдыхают сегодня, а завтра с утречка двинемся.

1 Норны — древние, могущественные богини судьбы, имена их: Урд («Судьба»), Верданди («Становление») и Скульд («Долг»). Они пряли нити человеческих судеб и в урочный час обрывали их.

0

9

Глава 11
Ингигерд сидела на лавке и, жмурясь, смотрела на маленькую деревянную фигурку волчонка, стоящую на окне. Лучи утреннего солнца подсвечивали игрушку, обращая крошечную деревяшку в волшебного сияющего зверя. Волчонок был смешон в своей глупой ярости – неудача в ловле хвоста искривила мордочку в забавно-угрожающем оскале. Ингигерд быстро заморгала, сгоняя непрошенные слезы. Глупый маленький зверек! Никому его гнев не страшен – силенок маловато, разве что мышь придушить хватит – и то, если поймает.
Так на хозяина похож – совсем один и вовсе не опасен. Но зубы скалит. Сгинул бы, точно сгинул, коли не подобрала б его Ингигерд. А Тормода кто подберет? Кто от ошибок сбережет? Ингигерд попыталась, да только разве послушал он ее? Разве обратил внимание на разумные слова? Сумел очистить голову от тумана горечи? Нет. Собрался и ушел. Мстить.
Да только есть ли прок от мести? Ингигерд не знала. Ей казалось, что нет. Кому от этой мести легче? Вот ей отнюдь легче не стало, когда отец мстить за мать ушел. Да и не вернулся. Должны они были с сестрами расти без матери, а остались круглыми сиротами. И Ингигерд – младшая, еще ничего, под крылом-то сестриц расцвела. А вот старшенькая не выдержала: тянула дом на себе, тянула – да и слегла больной старухой, а потом и вовсе дух испустила, двадцатой весны не проживя.
От горьких воспоминаний Ингигерд отвлек шум на улице:
- Какие гости на нашем дворе, да с утра пораньше! – голос Свандис звучал зазывно, играючи – она еще не оставила надежды найти мужа и сбежать от тяжелой жизни одинокой женщины.
- И тебе утра доброго, Свандис.
- Добро, добро. Чем сподмочь тебе надобно?
- Я к Ингигерд. Ты уж не серчай, хозяюшка, – Ингигерд очень живо представила, как при этих словах сморщился носик сестры, как на мгновение поджимаются ее губы, а потом лицо снова становится приветливым.
- Сейчас кликну!
В дом заскочила зарумянившаяся Свандис. Светлые растрепанные пряди у висков, тугая коса на плече. Сильные полные руки держат большой кувшин для воды.
- Мелкая, к тебе там.
Ингигерд легко вскочила и, тряхнув кудрями, выбежала во двор. Завистливо-ободряющий взгляд сестры она предпочла не заметить.
- Лодин! – Ингигерд махнула рукой.
- Здорово живешь! Помощь нужна?
Ингигерд вспомнила бадью, что держала Свандис и кивнула:
- Воды принести.
- Неси посуду.
Лодин легко тащил полный воды кувшин и грустно поглядывал на Ингигерд. Наконец он пожевал губу и, словно не за этим пришел, спросил:
- Думаешь, взаправду совсем сгинул?
Ингигерд рассеянно пожала плечами. Лодин словно вторил ее мыслям, ее сомнениям.
- Боюсь за него, - выдохнула девочка.
Лодин поудобнее перехватил кувшин, пролив пару капель, и ободряюще подмигнул:
- Он у нас парень крепкий, удалой. Свое дело сделает.
Ингигерд запрокинула лицо к небу, стараясь сдержать слезы. Она ничуть не сомневалась, что Тормод справится – только выберется ли потом. Да и захочет ли выбираться.
- Эй, ну, ты чего? – обеспокоенно пробормотал Лодин. - Да вернется наш герой, вернется. Как такую красоту бросить можно?
Щеки Ингигерд вспыхнули, глаза стыдливо зажмурились:
- Полноте чушь молоть.
А Лодин довольно улыбнулся. Сам шел к девочке за успокоением, а пришлось ее отвлекать.

***

- Ну, как тебе наши края? – спросил Бранд, широким жестом обводя земли вокруг. Еще вчера путники двигались по узкой лесной дороге, вдыхая пряный хвойный аромат и уклоняясь от самых низких ветвей, так и норовивших пощекотать иглами лица всадников. Полусгнившая древесина и прелые листья шуршали под лошадиными подковами. Время от времени что-то скрытое под подушкой опавших игл ломалось с громким треском, и лошади нервно всхрапывали и пряли ушами. Тогда седоки оглаживали их лоснящиеся шеи и ласково похлопывали по мускулистым крупам.
Сегодня же лес поредел. Теперь деревья стали встречаться реже, уступив место приземистым кустарникам и сочной траве. Буйство зелени резало глаз, и широкая грязная дорога, неровной лентой вьющаяся перед викингами, казалось инородно темной и чужой в этом царстве Фрейра*.
- Красиво у вас здесь, только холодно.
- Холодно? – хохотнул Бранд. - Сейчас середина лета!
- Это и печалит.
- Откуда ж ты такой «север» теплолюбивый-то взялся?
Норд задумчиво улыбнулся и прикрыл глаза:
- Из Англии, вестимо. Али Торкель не сказал?
- Скажет он, как же… присмотреть за тобой-то попросил, а ничего толком не объяснил. Ни кто таков ты, ни откуда.
Норд почувствовал, как в груди разливается довольство: молодец Торкель, не подвел. Точнее, не смешал планы – позволил Норду самому решать, что и как рассказывать.
А Норд долго думал и решил, что врать не стоит – избыток лжи порождает путаницу и неверие, легко что-то упустить, незначительная деталь может разрушить всю придумку. Но и правду сказать нельзя – не так Норд рос, чтоб этим хвастать пред норманнским ярлом можно было. Однако одну и ту же историю можно рассказать по-разному:
- Из Англии я. Из Норфолка, сырого болотистого края.
- Да не схож ты с англичанами… Ни цветом, ни сложением!
- Я сын викинга и англичанки.
- От островной шлюхи, стало быть, рожден…
- Отнюдь, - ничуть не смутился ожидавший чего-то подобного Норд, - она была знатной женщиной – дочерью тэна.
- Знатная, стало быть… И как тебя не утопили только…
Норд и сам не раз задавал себе этот вопрос. Ненависть деда ему была понятна, а вот любовь матери не соответствовала законам мира, в котором они жили. Но ведь говорят же, что любовь не требует объяснений?
- Зачем? Мать любила меня. Я и из Англии не уезжал-то из-за нее. У мамы было слабое здоровье, а без меня она еще пуще тосковать начинала. Не мог я ее бросить, а путешествовать – страсть тянуло. Вот, - Норд слегка качнул головой, - родину отца посмотреть.
- Посмотреть, говоришь? Столько хлопот ради красивых видов?
- Глупо называть дорогу хлопотами, - улыбнулся Норд. - Во мне течет та же кровь, что и в тебе, пусть и слегка разбавленная. Одна страсть к морю, одна жажда нового.
- Да, - низко протянул Бранд, - норманнская кровь сильна, не забьешь ее. Как ни воспитывай, как ни приручай, а все едино – диким странником останешься.
Что ж, кивок стал достойным ответом на реплику Бранда: Норда устраивало, что его сочли лихим воином, вырвавшимся-таки из-под опеки матери.
- А чего друг твой такой молчаливый? – неожиданно поинтересовался Бранд.
- Что? Да… он часто такой, - на этот раз ложь легко сорвалась с губ.
- Неуж? Вот бы не подумал. Мне как Торкель сказал, что он Эрика Рыжего сын, я сразу решил: бешеный малый будет. Ну, датчанин-то этот, хитрюга, меня, конечно, успокоить попытался: мол, так и так – смирненький он. Да только я не поверил. Знаю же, сильна отцова кровь. А семейка эта… страсть. Об их норове по всей Норвегии славные слухи ходят. И об отце этого твоего, и о его папане… А он, глянь-ка, правда, едет, ни звука лишнего не издаст. Лошаденке только что-то на ухо шепчет, да оно правильно, верно. Хорошо обучен, видать. Ну, с животиной-то управляться. Да и нрав, стало быть, у него добрый. Знаешь, как дочери жениха-то подыскивать надо, коли счастья-то дитятку своему желаешь? – неожиданно спросил Бранд. - Знаешь? Чтоб удал да домовит – оно и так ясно-то. А коли колотить станет? Нет, оно бабу на место поставить, разумеется, надобно бывает, да только тут меру знать надо. Вот… ты на то, как женишок-то этот со скотинкой обращается, глянь – сразу поймешь, коли нежным да ласковым быть может. Этого Эриксона сразу видать – может, может…
Норд недоуменно моргнул, коротко взглянул на Бранда, явно получающего удовольствие от передачи знаний молодым, и перевел взор на Торвальда. Тот с хмурым видом брел рядом с лошадью, давая ей отдохнуть. Пред глазами Норда почему-то всплыла виденная еще в глубоком детстве картина: колонна рабов – грязных и понурых тощих людей, еле волочащих ноги под тяжестью безысходности.
Норд замотал головой, сгоняя наваждение, и чуть не свалился на землю, когда конь под ним запнулся. Ободряюще потрепав серого за ухо, Норд окликнул Бранда:
- Когда становиться будем? - он думал, стоит ли спешиться или уже можно не беспокоиться.
- Скоро. Вон пригорок видишь? За ним станем.

***

Норд рассеянно огляделся и чуть не взвыл. Такого он не ждал. Не ждал, что снова окажется в дымчатом мареве, снова попадет в плен морока. Правда на сей раз он явственно понимал, что спит, только это совершенно не успокаивало. Как вырваться из лап липкого тумана, он не знал, и от этого становилось страшно
Норд сел прямо на землю, теряющуюся в сером ничто. Никуда идти он не хотел – боялся снова потерять рассудок, заблудившись среди бесконечных образов этого сумасшедшего мира, снова быть втянутым в пеструю круговерть сцен прошлого и грезящегося будущего. Захотелось сжаться в комок, закрыть глаза и уснуть. А проснуться уже наяву, лежа закутанным в плащ с седлом под головой.
Но серый океан в голове Норда имеет собственные желания.
- Чего сидишь? Неужто молот свой Мьёлльнир** назад получить не желаешь? Фрейя, конечно, сподмочь отказалась нам в деле сем благородном. Да только не повод то, руки свои опускать и ётуну Трюму волшебный молот в дар отдавать.
Норд, онемев, смотрел на стоящего перед ним статного мужчину. Тот был хорош собой, дорогие одежды ладно облегали сильное гибкое тело. Волосы незнакомца горели живым рыжим огнем. Пряди переливались от темно-алого до желтого или даже белого, подобно языкам настоящего пламени, и казалось, что у мужчины на голове пылал костер. А потом неизвестный поднял на Норда глаза, и того прошиб холодный пот, ибо глаза эти были чернее ночи, а в их глубине сиял пожар куда страшнее того, что был на голове. Всепожирающее, всеразрушающее пламя манило неудержимой мощью и отпугивало неизбежностью исхода.
- Одежды я Фрейи тебе, друг, принес. Их натяни на себя ты скорее. Хитрого Трюма обманем с тобой мы – будет он знать, как грабить богов!
Богов? Норду снова отчаянно захотелось проснуться. Что бы с ним ни происходило в этом сне, ему это не нравилось. Но Локи, а как рассудил Норд, это был именно он, уже каким-то неведомым образом нацепил на Норда светлые бабские тряпки и потащил его за собой. Вскоре к ним присоединилась еще и тонкая, и словно вся смеющаяся девушка.
- Что, доигрался ты, Тор-млатобоец? Брачный убор на тебе теперь светится? Только за женщину не примет тебя и слепой. Да коли уж так, помогу, не кручинься. Я не распутница, в Ётунхейм ехать, а вот украшу тебя – не признают. Дам я тебе ожерелье Брисингов***, каждый тебя в нем мной посчитает!
Норду на грудь легло тяжелое ожерелье, сияющее так ярко, что и не разобрать было, из чего же оно сотворено. А еще Норд начал понимать, в какой легенде оказался…

***

Маленькой рыжей тенью метнулась Ингеборга за угол, заслышав приближающиеся шаги. Девушка сжалась, стремясь слиться со стеной, сделаться совсем невидимой.
Она прожила в доме конунга пока еще совсем не долго, но что лучше держаться подальше от всяких глаз уже поняла. Пока ее никто не видел, о ней будто и не вспоминали: убежать, правда, все равно не выходило, но так грубые страшные руки реже касались нежного тела. Мелкая дрожь прокатилась по телу Ингеборги. После того, как Хакон впервые взял ее, грубо, бездушно, рыча и похрюкивая от наслаждения, пока Ингеборга тихо глотала слезы, она была готова спрыгнуть с обрыва в море иль выпить яду, только бы все не повторилось. Однако конунг словно забыл про нее. Пока ведомая любопытством, она не заглянула в одну из зал его жилища.
Интерес Ингеборги легко понять – выросшая в деревне, она никогда не видела ни столь мощных, крепких каменных палат, ни столь дорогих тканей. Ее жизнь была тепла и проста. А теперь напоминала дурной сон, но вместе с тем, у Ингеборги появился шанс увидеть и испробовать многое из того, что раньше было недоступно. Главное, получше прятаться от Хакона.
Ингеборга выглянула из своего убежища, когда звуки шагов исчезли. И с удивлением уставилась на самого прекрасного человека из когда-либо виденных ей. Во всей их деревне, да что там деревне, во всей Норвегии, пожалуй, и не сыщешь второго такого. Высокий, с гибким, несколько тонковатым, но от этого еще более изящным станом. Кожа гладкая, необычного для севера золотистого цвета, не обезображенная ни единым шрамом. Нос прямой, не длинный, но и не несоразмерно маленький. Высокие скулы, волевой подбородок. Губы сочные, яркие, четкие, изогнуты в легкой улыбке. А глаза… густые темные ресницы, что редко для светловолосых скандинавов, обрамляют потрясающе большие глаза пронзительного зеленого цвета. Таких глаз у людей не должно быть.
- Ты кто такая? – весело спросил он.
- Ин… Ингеборга, - нерешительно произнесла девушка и залилась румянцем, подумав, что такого жениха должен бы был оценить даже братец, вечно ворчавший, что нет на земле мужа, достойного его сестры.
- Я тебя раньше не видел.
- Я тебя тоже, - уже смелее отвечала она.
Парень изогнул бровь в притворном удивлении.
- И давно ты тут.
- Да с дюжину дней.
- Отцова? – пренебрежительно уточнил он.
- От… отцова? – не поняла Ингеборга.
- А хороша… - насмешливо протянул красавец, обхватывая тонкими длинными пальцами подбородок девушки, - не портится вкус у старика.
Огладив щеку девушки, парень легко хлопнул по ней и, начав что-то насвистывать, ушел прочь.
А Ингеборга так и осталась стоять в темном ночном коридоре, замерев и чуть вытянувшись, с приподнятым подбородком и медленно текущими из глаз слезами обиды. Так унизительно и мерзко. Так неприятно не было даже от прикосновений Хакона.

***

Норд сидел за столом, таким длинным, что концы его терялись в тумане, и нервно теребил складки юбки брачного наряда. Больше всего ему хотелось исчезнуть с этого странного пиршества. Пьяные и разомлевшие грязные, невероятно волосатые мужики с огромными корявыми носами и темными кустистыми бородами, залитыми жиром, скользили по нему своими маленькими поросячьими глазками, довольно улюлюкали и одобрительно кивали. От их взглядов становилось еще более неуютно и возникало почти непреодолимое желание вымыться.
Локи, приведший Норда на этот пир, куда-то исчез. Норд уже не понимал, сколько просидел за этим страшным столом, покрытым пестреющей пятнами скатертью. Он только видел, что гости становились все веселее и веселее, что хмельной браги лилось все больше и больше, и гогот становился громче.
Что ж, успокаивало только то, что это лишь сон. И надежда, что вернув Мьёлльнир, он сразу проснется. Только вот жених, у которого должно было отнять молот, своим присутствием пир пока не почтил. Одна лишь грязная пьянь и проклятый туман.
Вдруг один из гостей вскочил и резко направился к Норду. Когда тот подошел ближе, Норд отметил еще одну важную деталь, прошедшую мимо его внимания ранее: мужчина был просто огромен. И совершенно непропорционален: длинные ноги, короткое, раздутое как бочонок туловище, руки свисают ниже колен, а кулаки с хороший булыжник. Голова у великана вся угловатая, словно огромный плохо отесанный валун. «Ётуны!» - озарило Норда. Он попал на праздник к ётунам. Но, если гости на пиру великаны, то кем должен быть жених, к которому Норда привезли вместо Фрейи?
Впрочем, этот вопрос волновал Норда не долго, потому как ётун продолжал приближаться и тянуть к нему свои кулачища, издавая странные горловые звуки. Норд хотел было встать и кинуться бежать – мысль о том, что все здесь не взаправду ему даже в голову не пришла. Жить Норд всегда хотел попросту неприлично сильно. Все мужи его времени жили сражениями, убийствами и грабежами. И, конечно, были готовы в любой момент отдать и свою жизнь. А Норд не был. Нет, он понимал, что рано или поздно Норны обрежут нить и его судьбы. Только Норд надеялся, что миру придется многое отдать за его жизнь.
Однако встать не получилось. Ноги будто срослись со скамьей – ни подняться, ни дернуться.
Растопыренная пятерня с толстыми, как раздувшаяся пропавшая рыба, пальцами и грязными неровными ногтями маячила перед лицом маленького человека в царстве гигантов. Норд не считал себя чистоплюем и неженкой, да и не был он таким. Но мысль о прикосновении этой засаленной ладони вызывала отвращение на грани рвоты.
Рука ётуна легла Норду на плечо и слегка его сжала. По мнению великана, слегка. А Норду показалось, что все кости под ладонью раздробились на несметное количество мелких осколков. Гигант улыбнулся, и пред взглядом Норда предстали черные пеньки стертых едва ли не до десен зубов.
- Хыах, - булькнул ётун и попытался погладить Норда по голове второй лапой. У Норда мелькнула мысль, что если плечо еще можно вылечить, то с размозженной головой он едва ли выживет.
- Не тронь! – властный и смутно знакомый голос заставил гиганта замереть. - Прочь!
С плеча исчезла неприятная тяжесть, Норд сдавленно застонал сквозь зубы, а ётун отошел в сторону. Норд сумел увидеть говорившего: огромная, даже более прочих, фигура в меховой накидке с капюшоном, скрывающей все от макушки до пят. Затуманенному болью разуму все же стало интересно, какому зверю принадлежал длинный белоснежный мех. Он таких не знал.
Между тем обладатель накидки стал приближаться. Норду это не понравилось: из огня да в полымя. Когда новый гигант уже попытался дотронуться до все еще скованного неведомой силой Норда, между человеком и великаном, словно из неоткуда, возник Локи:
- Верни, что взял!
Ётун в мехах раздраженно дернулся, сунул руку под одеяние, вынул оттуда блестящий золотом, изукрашенный драгоценными каменьями молот и небрежно кинул легендарный артефакт богу. Локи его подхватил, хищно улыбнулся:
- Теперь можешь забирать, - и растворился.
Норд задохнулся от ужаса – все должно было быть не так. Он знает это сказание, Торвальд пел ему песнь о Трюме. Мьёлльнир, украденный, дабы шантажом женить на себе Фрейю, должны были положить Тору, в образе которого в этом бреду выступал Норд, обряженному богиней, на колени, после чего молотобоец должен был перебить всех великанов и вернуться в Асгард или, как надеялся Норд, попросту проснуться.
Но все шло не так. Мьёлльнир забрал хитрец Локи, а Норд остался у ётунов. Жених, как решил Норд, это был именно он, аккуратно, даже как-то нежно, провел кончиком пальца по его щеке. Огромная ладонь дернулась и переместилась к плечу. Норд приготовился к новой вспышке боли, но ее не последовало. Напротив, поврежденное место словно в прохладную воду опустили – все неприятные ощущения прошли.
- Посмотри на меня, - мягко попросил жених. Норд поднял взгляд и почувствовал на своем лице дыхание гиганта. Не зловонное, как он ожидал, а легкое и свежее, как и касание к плечу. Покрытая мехом голова приблизилась. На несколько мгновений у Норда перед глазами все помутилось, а потом он понял, что и стол, и великаны исчезли. Что он стоит в серой пустоте в объятиях хоть и рослого, но вполне себе обычного человека, закутанного в мягкий пушистый мех.
Продолжая одной рукой обнимать Норда, вторую незнакомец положил Норду на затылок и заставил его приподнять голову. А потом сам наклонился и прижался своими губами к губам Норда. От удивления тот резко выдохнул и тут же почувствовал, как горячий язык неизвестного скользнул к нему в рот.
Да что же это такое? Норд сроду не видывал, чтоб так целовали. Уж скорей эдаким образом душу вынуть получится. Его, кажется, уже удалось. Потому что Норд чувствовал, что все внутри тянется к большому сильному телу в мехах. Тянется к твердым ласковым губам. А от нежности, наполнившей грудь, рыдать хочется. Словно этот человек рядом слишком дорог, слишком нужен, чтоб без него даже дышать. И в то же время вызывает столько чувств и переживаний – не вынести!
Руки сам потянулись вверх и сбросили капюшон. Пальцы зарылись в волосы. Мягкие и струящиеся. До боли знакомые. Норд отшатнулся и увидел Торвальда:
- Не убегай, - тихая мольба на выдохе. Глаза полные отчаянья. Рваное движение - смазанная попытка остановить…

Мокрая от пота рубашка противно липла к телу. Норд чувствовал, как холодные капли медленно ползут по вискам. Голова была тяжелой, в ушах плыл звон. Противно ныло плечо – Норд был почти уверен, что под сорочкой скрывается большущий синяк. А еще его восставшее мужское естество глумливо напоминало о самом сладком моменте кошмарного видения.

* Фрейр – скандинавский бог, которому подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и о мире.
** Мьёлльнир – волшебный молот Тора, символизирующий грозу, вспышку молнии, удар грома. Брошенный молот всегда возвращается в руки Тора.
*** Ожерелье Брисингов – сокровище Фрейи, подаренное ей карликами.

0

10

Глава 12

Священные роды* послания шлют
В соответствии с Норн повелениями.
Не борись, не беги – боги песни поют
О бессилии перед видениями.
(автор неизвестен)

Пухлые розовые губы Торы брезгливо поджались при появлении Эрленда, а в глазах мелькнула обида. Этот смазливый мальчишка оскорблял ее одним своим видом: небрежно-расхлябанный, вечно улыбающийся и жмурящий глаза, как обожравшийся кот. Войдя в комнату, он лишь поприветствовал отца легким наклоном головы и беспечно скользнул взглядом по Торе, будто она была такой же пустой и бездушной вещью как лавка или трэлл. Плечо Торы напряженно дернулось, после чего женщина расслабилась и, снова томно прикрыв глаза, откинулась на мягкие подушки, кои служили ее ложем.
- Эрленд? – поторопился узнать причины визита сына конунг, бросая жадные голодные взгляды на полюбовницу.
- Как твое самочувствие? – молодой викинг явно не спешил переходить к делу.
- Глупый вопрос, твой отец пока не старик.
- И я, несомненно, рад этому. Хотя все же не могу не беспокоиться. Как прилежный сын, я просто обязан…
- Хватит паясничать, - едва ли не рыча, перебил Хакон, - говори, чего надо, и проваливай!
- Ну, пап, - обиженно протянул Эрленд, и Тора скривилась в отвращении. Сопляк Эрленд злил не только пренебрежительным отношением, но и своими отвратными манерами: какой еще муж станет так ныть, заглядывая едва ли не блестящими от слез глазами в лицо конунга? – Зачем ты гонишь меня?
- Эрленд, ты прекрасно знаешь, что никуда я тебя не гоню. Просто сейчас у меня есть некоторые… весьма важные дела.
- Дела? – насмешливо изогнулась бровь Эрленда. - Эта шлюха, - легкий кивок на Тору, - тебе важнее меня?
Хакон устало провел ладонью по лицу и снова отчаянно взглянул на Тору. Та же, дабы покрепче насолить конунгову сынку, приняла самую соблазнительную позу, на какую была способна, и растянула губы в манящей улыбке.
- Так. Все. Уж не знаю, о чем ты пришел просить, но считай, что дозволение получено: иди, твори, что хошь!
Торе подобный расклад не понравился – она надеялась, что Хакон просто выгонит молодчика, и он останется ни с чем. А получилось, что она еще и поспособствовала его замыслам – аж обидно стало. Вот чего Тора никогда не желала, так это помогать Эрленду хоть в чем-то. Невзлюбила она его с самой первой встречи.
Тора прожила в доме Хакона более месяца, когда пошли слухи, что из похода возвращается сын конунга. Сначала они не вызвали никакого отклика в душе женщины. Однако едва Эрленд попал ей на глаза, она воспылала интересом. Только вот он, казалось, вовсе Тору не заметил. Едва скользнув по ней равнодушным взглядом, красавчик развернулся и кинулся здороваться с каким-то карлом. В этот момент Тора и обозлилась на него. Ни один, ни один мужчина не смел так с ней поступать. Тора привыкла ко всеобщему вниманию, даже поклонению.
Наверно, Эрленд еще сумел бы заслужить снисхождение Торы, обрати на нее внимание чуть позже, когда распутница, изменив своему принципу не прикладывать значимых усилий для привлечения мужчин, пустила в ход все, какие только сумела изыскать, пути соблазнения. Тора и будто невзначай представала пред ним полуобнаженной, в одной только полупрозрачной сорочке, и, наклонившись, прижималась к нему полной грудью, и особо тщательно выбирала убор, когда знала, что он должен появиться. Эрленд на все эти старания смотрел свысока, тихонько посмеиваясь.
Однажды Тора просто не выдержала и спросила напрямую:
- Неужели не хочешь меня ты, Эрленд Хаконсон? – при этом она развратно облизала припухшие еще с прошлой ночи с конунгом губы.
- Тебя? – хохотнул Эрленд. - Да на что мне шлюха? – при этом Эрленд выглядел настолько удивленно-искренним, что Тора поняла: не притворяется. Ее тело действительно не прельщает его.
Этот момент стал для Торы началом войны. Теперь она старалась следить не только за тем, чтоб никакая глупая девчонка не сумела приворожить Хакона пуще нее, а еще и пыталась выдавить Эрленда из сердца Хакона. Впрочем, это единственное, что удавалось ей плохо. Возможно главной причиной того было полное безразличие Эрленда ко всем ее ухищрениям. Она с ним боролась. Он с ней – нет. Эрленд попросту не видел в Торе соперницу. Он считал ниже своего достоинства выяснять с ней отношения.
Но Тора продолжала надеяться ввести его в немилость конунга. И такие промахи, как сегодня, ее ужасно злили.
Эрленд же о метаниях Торы даже не задумывался. Он счастливо улыбнулся и, совершив прощальный шутовской поклон, удалился из отцовских покоев.
На улицу он вышел в самом радостном расположении духа. Отец таскал в дом невообразимое число девок, Эрленд только поражался, как у Хакона на них на всех сил хватало, но почему-то не любил, когда появлялись новые рабы. Новые личные рабы. Сколько их бродит на территории его владений, Хакона волновало мало, а вот в своем окружении он трэллов не переносил.

            ***

Норд понуро глядел на дорогу, вяло покачиваясь в седле, в такт ходу коня. Он чувствовал себя совершенно не выспавшимся и разбитым. Вынырнув из морока, Норд так и не сумел больше уснуть, и теперь клевал носом прямо в движении.
Но за физической слабостью и вялостью скрывалась страшная буря, рвущая душу на куски. Нутро Норда то скручивало в тугой узел, то разрывало от страха и сомнений. Пусть его голова и безвольно моталась, но руки напряженно сжимали поводья, а красные глаза то и дело впивались в маячившую впереди спину Торвальда.
В самом конце сна, увидев отчаянье на лице викинга, Норд понял, почему вчера ему вспомнился перегон рабов: та же безысходность сквозила в движениях Торвальда, та же безнадежность давила на его широкие плечи. И что-то такое тихое и хрупкое, но весьма чуткое и внимательное, нашептывало, что причина такого состояния – Норд. И от этого было горько и даже больно.
Норд бы хотел как-то все исправить, вернуть легкость и непринужденность, что была у них с Торвальдом еще недавно. Но все тот же голосок твердил: не выйдет. И Торвальду то не нужно, да и самому Норду тоже. Тот не знал, какое божество послало ему давешнее виденье, но, что это был лишь обычный ночной сон, не верил. Не знал только, какой урок должно из него извлечь: то ли снять все запреты и просто подойти к Торвальду, а там будь, что будет, то ли воспринять кошмар как предупреждение и внять ему.
В голове всплыли проповеди священника из Норфолка, рассказывающего о грехе мужеложства. Страшном, смертном грехе. О грязи и неестественности подобного союза. Да Норд и сам недоумевал, как может тянуть к мужчине, даром, что, прожив более двадцати весен, он ни разу не взглянул на женщину с томлением. Как можно возжелать могучего воина? А ведь он сам возжелал, и его реакция на тот странный поцелуй – тому доказательство.
- Привал! – выкрикнул Бранд и сам первый соскочил с лошади.
Норд тряхнул головой и спрыгнул на землю. Под ногу неудачно подвернулась палка и, потеряв равновесие, Норд начал падать. Попытался схватиться за седло, неловко взмахнул рукой. На ногах устоял, но плечо отозвалось резкой болью.
- Как-то ты странно двигаешься, - Бранд окинул Норда оценивающим взглядом. - Что с рукой?
- Я… - Норд лихорадочно пытался придумать внятное объяснение собственной травмы, потирая свидетельство божественного происхождения кошмара, - я ночью в темноте на ветку налетел.
Бранд с сомнением поджал губы, но ничего не сказал и двинулся к разводящим костер. Норд облегченно выдохнул и снова отыскал глазами Торвальда. А встретившись с ним взглядами, поспешно отвернулся. Нет, нельзя так. Нельзя.

            ***

Привкус крови во рту, тошнота и головная боль – до противного знакомый набор ощущений. Тормод приоткрыл глаза, но ничего не увидел – там, где он находился, было темно. Он открыл глаза и пару раз моргнул, но все равно рассмотреть ничего не сумел. Тогда Тормод попытался сесть. Что-то звякнуло, и недовольный голос из темноты ворчливо спросил:
- Кто там шумит?
От неожиданности Тормод дернулся, но ответил.
- Я – Тормод. А кто ты?
- Тормод? – недоуменно переспросил голос. - А, очнулся-таки! Долго ты, парень, долго. И не вовремя. Спи давай и не дергайся, другим не мешай.
- Кому и чем я мешаю?
- Всем мешаешь, - растолковал голос, - звоном.
- Каким звоном.
- Цепей.
У Тормода внутри все похолодело. Он поднял дрожащую руку и медленно положил ее себе на горло. Металл. Под пальцами был металл. Тонкое кольцо, охватывающее шею, – рабский ошейник.
- Нет! – не то крик, не то вой прорезал ночную тишину. Со всех сторон на Тормода посыпались шиканья и ругательства, но ему было все равно. Он бонд**. Бонд! Закон запрещает лишать его воли. Его можно убить, можно покалечить. И даже вергельд*** платить не придется – некому. Но сделать из него жалкого бесправного трэлла – нет.
Тормод завыл громче и, ухватившись за цепь, прикрепленную одним концом к ошейнику, а вторым, видимо, к стене барака, резко ее дернул. От этого движения перед глазами заплясали разноцветные всполохи, к горлу подступил ком, а шею пронзила резкая боль, но было все равно. Ошейник жег. Жег тело, жег душу и гордость. И Тормод остервенело, дико, яростно теребил цепь, пытаясь сорвать оковы.
- Да тише ты, заполошный! – на лицо Тормода обрушился нехилый удар. Его руки обвисли, а вопли обратились жалким скулежом. - Чего разошелся? Спи, тебе говорят!
Тормод ухватил себя за волосы и начал медленно, бездумно покачиваться, чувствуя, как по спине стекает кровь с разодранной шеи.

            ***

Утро встретило Тормода неласково. Его вздернули на ноги и куда-то поволокли. Тормод почти и не сопротивлялся – сил не было. Но, оказавшись в просторной кузнице, он задергался. В дальнем углу стоял самый ненавистный ему человек – ярл Виглик. Виглик, что увез его тонкий цветочек Ингеборгу. Что убил его отца. Чью дочь Тормод похитил в отчаянной попытке отомстить. Чьи люди избили и оглушили Тормода в лесу, и принесли сюда. Где на него надели ошейник – символ рабства.
С губ Тормода посыпались проклятия, глаза его налились кровью. А Виглик смотрел на него с холодной, беспощадной злобой.
Тормода бросили на пол, и вальяжно подошедший Виглик с наслаждением ударил его по ребрам так, что воздух вышибло из груди. Тормод попытался сделать вдох, но получилось лишь слабо дернуться.
- Дыши, гаденыш, дыши. Тебе еще жить и жить, - мягко, сладко растягивая слова, проговорил ярл, - тебе еще платить и платить, - мучительный глоток воздуха, и мир завертелся перед глазами Тормода, когда Виглик кинул его вглубь, к наковальне. Приложившись затылком о металл, Тормод чуть не потерял сознание, но каким-то чудом удержался на краю реальности. Слабость не давала сопротивляться. Последние силы ушли на попытки вырваться, и теперь он не мог даже руку поднять.
Плавной походкой Виглик приблизился к Тормоду и, ухватив того за волосы, заставил поднять лицо.
- Ты почто, сволочь, ребенка тронул? – это была последняя фраза, произнесенная ярлом в тот день. Дальше он не говорил, а только действовал. Скользнул рукой по щеке Тормода к его шее, кончиками пальцев огладил кожу под рубахой и одним резким движением порвал материю. Довольно оглядел судорожно вздымающуюся грудь и вытащил из-за пояса обычный охотничий нож. Оружие блеснуло, и алая жизнь брызнула из раны. Тонкие порезы выпускали наружу все новые и новые ручейки крови, которые весело бежали вниз и сливались в одну речушку.
Тормод только отстраненно подумал, что хорошо его по голове стукнули, раз боль от ран почти и не чувствуется. Виглик же, видя, что его действия не вызывают должной реакции нахмурился и отложил нож. Он поднялся и на несколько мгновений пропал из поля зрения Тормода. А потом вернулся, держа прут с побелевшим от нагрева концом. И с самым невинно-сосредоточенным лицом, будто хотел прижечь раны, дабы спасти от кровопотери, прижал раскаленный металл к порезу.
В первый момент Тормод даже не обратил на это никакого внимания. А потом к нему словно разом вернулись все чувства. Он начал четко ощущать каждый малюсенький порез на груди, каждую капельку крови, скользящую по коже. Казалось, он мог нарисовать собственное тело, тщательно воспроизведя все повреждения, с закрытыми глазами. Боль же от прикосновения прута заставила выступить слезы на глазах, а горло издать странный булькающий звук.
Виглик довольно усмехнулся и прижег следующую ранку. Вскоре кузницу заполнил тошнотворный запах паленой плоти, а Тормод не осознавал ни где он, ни кто он. В ушах стоял ровный гул, перед его глазами мельтешили мелкие черные мушки. Порой они складывались в причудливые узоры и забавные картинки, что весьма развлекало Тормода. Но вот Виглику такое положение дел не нравилось, и ведро ледяной воды вырвало несчастного из бреда.
Ярл сочувственно посмотрел на Тормода и подбадривающе похлопал того по плечу. После чего сжал его запястье и с интересом рассмотрел ладонь и пальцы. Заметил тонкие мелкие шрамики и следы уколов. Обычно так выглядят руки мастера: столяра, скорняка или резчика по дереву. Виглик подумал, что так даже лучше, и взял тяжелый кузнечный молот. Раздался хруст костей. Тормод впервые закричал. Еще удар – еще крик. Три, четыре, десять… Сорванный голос и уже ни вода, ни пощечины, не приводят в чувства.

            ***

Норд раскладывал вещи в отведенной ему комнате, когда к нему ворвался возбужденный Торвальд. Глаза викинга сияли, щеки раскраснелись. Он схватил Норда за руку и, потянув, воскликнул:
- Ты даже не представляешь, куда мы приехали!
Норд недоуменно моргнул и, повинуясь сильной руке, двинулся следом за Торвальдом. Тот совершенно не обращал внимания на удивление Норда.
- Ты просто обязан это увидеть! Это… это!.. Это надо видеть!
Торвальд вывел Норда из дома и направился к небольшой роще. Деревья были редкостью в здешних краях, но Норд сомневался, что ему хотят показать именно ее.
И, правда, рощу Торвальд минул, даже не оглядываясь, а за ней… Норд замер. За рощей было море. Море и утес. Огромный черный гигант, врезающийся в синюю стихию. Что-то в груди Норда мелко задрожало и лопнуло, и он кинулся вперед. Теперь не Торвальд вел его, а Норд тащил викинга за собой.
Ступив на твердый камень, он испытал ни с чем несравнимый трепет. Ощущения, рождаемые этим местом, были даже мощнее тех, что накрыли Норда, когда он впервые вышел в открытое море. Восторг, счастье, страх, потрясение… Этот утес – самый прекрасный корабль, борющийся с самым свирепым морем. И побеждающий в этой борьбе.
Скажи раньше Норду, что какой-то, пусть и очень большой, булыжник может выглядеть так величественно, он бы посмеялся. А теперь задыхался от восторга. Он обернулся к Торвальду, желая поблагодарить… и забыл про утес.
Испытав невероятный эмоциональный подъем, он будто заново взглянул на друга и невероятно удивился. Сколько они уже вместе? Почти два года. Да, осенью будет два года, как дед выловил Торвальда в Уоше. Выловил совсем мальчишкой. А теперь пред Нордом стоял молодой, но уже мужчина. На некогда гладких щеках появилась светлая щетина. С лица спали детская мягкость и округлость, скулы заострились. Фигура стала жестче, пропорциональней. Исчезла подростковая угловатость.
Норд перевел взгляд на шею Торвальда и нахмурился. Он точно знал, что ошейник с Торвальда сняли, но тот по-прежнему носил на шее широкую полосу ткани. Медленно, как во сне, Норд подошел к викингу. Скользнул пальцами под повязку и почувствовал толстый грубый рубец. Норд поднял лицо, отстраненно подумав, что Торвальд еще и вырос, и заглянул в синие глаза. Там плескалась какая-то тихая, нежная грусть.
- Прости, - сам до конца не понимая за что, извинился Норд.
Торвальд печально улыбнулся и, обхватив пальцы Норда, вытащил их из-под ткани, мягко сжал. Приподнял и прижал к губам, не отводя глаз. Норд сдавленно сглотнул, с трудом протолкнув что-то сухое и жесткое по горлу. Сделал судорожный вдох и неуверенно положил свободную руку Торвальду на затылок. Сжал мягкие волосы, зарылся в них пальцами. Отнял вторую ладонь у Торвальда и коснулся ею его щеки. Огладил кожу подушечкой большого пальца, ощутил колючие волосинки. И осторожно, как во сне, прикоснулся к губам викинга, чтоб понять: пригрезилось или взаправду тот нужен так, что умереть без него можно. Робко лизнул теплые губы. По телу Торвальда прокатилась дрожь. Он приоткрыл рот, и Норд осторожно сжал его нижнюю губу своими. Во сне целовали его, а теперь инициатива принадлежала ему, и это было странно, волнительно-приятно. И очень увлекательно. Обвести контур ровных зубов со слегка выпирающими клыками, скользнуть языком глубже и потереться о чужое небо. Игриво подтолкнуть чужой язык и сжать зубы, едва соприкасаясь одними губами. Чувствовать свежее, чистое, совсем как в видении, дыхание. Так увлекательно, что можно и не заметить, что тебя обняли, сжали в объятиях. Что большие горячие ладони залезли под рубаху, пересчитали ребра, очертили позвоночник.
Норд отстранился, и Торвальд испуганно дернулся. А тот лишь покачал головой и с озорной улыбкой побежал обратно в рощу. Приметив эту улыбку, Торвальд расслабился и ринулся следом. Нагнал, легко толкнул в спину и перегнал. Получил такой же толчок, извернулся и схватил Норда, прижимая к груди. Снова приподнял края его рубашки, а потом решительно потянул ее вверх. Норд послушно поднял руки, позволяя ткани соскользнуть. Торвальд осмотрел все еще худое, хотя уже и не такое, как сразу после отравления, тело. Положил руку Норду на грудь так, чтоб под ней быстро-быстро билось сердце.
Норд медленно размотал тряпку на шее викинга, неверяще покачал головой, глядя на изуродованную кожу. Торвальд беспечно тряхнул волосами, показывая, что это уже ничего не значит и, качнувшись, стянул рубаху и с себя.
Тело к телу, кожа к коже – и холодное северное лето кажется жарким южным. На коже выступает пот, дыхание сбивается. Снова соприкоснуться губами, только уже смело, яростно. Прикусывать губы, почти до крови, сжимать пальцы на упругой плоти. И даже не понять, в какой момент развязались шнурки на штанах и тела остались обнаженными.
Норд забавно пискнул, падая, и с удивлением обнаружил, что лежит на Торвальде, меж его разведенных ног.
- Ты не девка, - щекотный смешок на ухо, и Норда обжигает волна стыда, - я помню.
Норд тоже помнит, когда сказал это. Где-то на краю сознания мелькает грызущая мысль, что зря он тогда так, – его не хотели унизить и уж тем более не считали «продажной девкой». Но быстро исчезает, впрочем, как и все другие, под натиском губ и рук Торвальда. А потом…
Еще недавно, какие-то жалкие сутки назад, Норд думал, что для мужчины быть с мужчиной – противоестественно. Но сейчас совершенно точно, ведомый инстинктами, знал, что делать.
Перекосившееся лицо Торвальда напугало его и заставило замереть, но тот лишь сжал его предплечье, побуждая продолжить. А потом собственные ощущения так захватили Норда, что он перестал видеть что-либо, кроме синевы глаз Торвальда. И даже смог удивиться тому, что раньше не замечал, как эти глаза красивы. Каким ярким и насыщенным цветом обладают. А для Торвальда это и есть главное – быть единственным, что Норд видит. И пусть боль изнутри раздирает, пусть все огнем горит – так даже лучше, острее. Потому что эта боль не может сравниться с мукой отчужденности. И не может затмить удовольствия от близости. Каждое движение Норда – счастье в чистом, неразбавленном виде. Каждый его стон и вздох – награда.
А, увидев, как Норд зажмурил глаза, как приоткрыл рот в беззвучном крике, ощутив, как изливается он внутри, Торвальд и сам сорвался в какую-то темную пустоту, где есть лишь чистое наслаждение.
Норд с легким удивлением и даже неверием размазывал по животу Торвальда его семя. Произошедшее было и диким, и правильным. Взяв белесую каплю на палец, Норд поднес ее к лицу и понюхал – запах греха и порока. А еще любви и нежности. И как это совмещается, Норд не знал – просто он так чувствовал.
- Что это за место? – тихо, будто боясь спугнуть подкравшееся счастье, спросил Норд.
- Киннарудден, - также, шепотом, ответил Торвальд, - самая северная земля. Дальше – только море.
- Самая северная? Но… я думал, что здесь должно быть холоднее.
- Теплое течение омывает эти берега. Впрочем, зимой здесь и правда не сладко.
Торвальд перевернулся на бок:
- Оу.
- Больно? – в глазах Норда вспыхнуло беспокойство.
- Мм… есть немного. Но не страшно.
Не задумываясь, Норд потянулся и провел ладонью между ягодиц… любовника? Да, теперь уже любовника. И с ужасом увидел кровь. Вспомнилось, что в какой-то момент резко стало легче двигаться – видимо, тогда внутри что-то повредилось и пошла кровь.
- Господи, - выдохнул Норд.
- Не поминай, а?
- Торвальд, у тебя кровь!
- Не переживай ты так.
- Но… эм… наверно, надо как-то обработать, промыть.
- Ага, - хохотнул Торвальд, - прижечь! - Норд дернулся и от души залепил Торвальду подзатыльник. - Да ладно тебе. Сейчас обогнем Киннарудден, спустимся к морю и окунемся. Морская вода все смоет.
- Жечь же будет, - укоризненно пробормотал Норд.
Торвальд только отмахнулся, встал, огляделся и принялся собирать одежду, безжалостно комкая материю. Подал руку все еще валяющемуся на земле Норду, и, как был, голышом, двинулся купаться.

* Священные роды – боги.
** Бонд – лично свободный человек в скандинавских странах в раннее Средневековье, владевший своим хозяйством и не имевший отношения к знати. Это сословие включало в себя широкий спектр людей от нищих крестьян до состоятельных и влиятельных землевладельцев.
*** Вéргельд – денежная компенсация за убийство свободного человека. Вергельд выплачивался родом убийцы семье убитого, постепенно вытеснив кровную месть. Устанавливался в зависимости от социального положения убитого, его пола и возраста.

+1

11

очень хочется увидеть отзывы((((

0

12

Nnik, спасибо вам за выкладку. Ваша работа очень оригинальна и ничего похожего я не читал (хотя я мало читал слеша...). Мне понравился Норд, не могу сказать чем именно, но что-то в нем меня привлекло. Пусть я начал читать не так давно, но мне кажется я долго ждал крайней главы, потому что хочется узнать все и сразу. Буду ждать продолжения, щедрой вам музы.

0

13

Shadow
спасибо, большое)

0

14

Глава 13
Ингеборга бежала по коридору, на ходу натягивая платье. Как же мерзко, мерзко и грязно было все то, что с ней происходило. Как же отвратительно! На глаза сами собой навернулись слезы. Утерев их кулачком, Ингеборга жалобно всхлипнула и, пошатнувшись, заскочила в первые попавшиеся покои. И остолбенела.
Перед ней стояла самая страшная женщина, виденная ею когда-либо. Тора вызывала у Ингеборги священный трепет, ужас пред стихией, заключенной в тонкую и хрупкую оболочку: тронь – и вся сила, весь дикий, бушующий ураган вырвется наружу и сметет и Ингеборгу, и имение Хакона, да и всю Норвегию в придачу.
Сейчас Тора глядела ласково и чуть насмешливо, от чего было еще более жутко. Тонкие белые пальцы нежно огладили бледную щеку и стерли дорожки слез, по телу Ингеборги прокатилась дрожь:
- Неужто неласков был с тобой конунг?
- Что? – скорее, движение губ, чем слово.
- Неужели обидел он тебя, огонек такой?
- Я…
- Чего же ты молчишь?
Рука Торы переместилась с лица Ингеборги на плечо и мягко надавила, побуждая пройти вглубь комнаты и присесть на мягкое ложе, устланное множеством покрывал и засыпанное подушками.
- Я больше не хочу! – на последнем слоге голос Ингеборги сорвался на тихий визг.
- И не надо, - покладисто согласилась Тора, - скажи лишь, чего ты боле так не желаешь?
- Я… хватит этого насилия, хватит!
- Насилия? – Тора будто бы удивилась. - Я не вижу ни синяков, ни крови.
- Что? – Ингеборга подняла на женщину заплаканные глаза.
- Кто тебе сказал, глупая ты девчонка, что происходящее с тобой – насилие?
- Но как же…
Глядя на искренне недоумевающее лицо Ингеборги, Тора не выдержала и засмеялась:
- Что, удивлена? Хакон весьма недурной любовник, уж поверь мне. Есть много мужчин куда грубее, и никто не сможет поручиться, что будь у тебя муж, он вел бы себя нежнее, чем Хакон.
- Но… так же нельзя! Это непорядок!
- Порядок, непорядок, - Тора приобняла Ингеборгу, - все едино. А жизнь у тебя одна и путь твой уже определен: не быть тебе тихой примерной хозяйкой, преданной женой и ласковой матерью кучи детишек. Упустила тебя Фрейя из-под своего крыла, да только плакать теперь – пустое. Еще неизвестно, как оно лучше-то было бы.
- Я ему скоро надоем. Он меня выкинет. А кому я потом такая порченая нужна стану? Куда пойду?
- Ну, - загадочно улыбнулась Тора, - Хакона я тебе не отдам, не надейся. Но вот сделать так, чтоб, надоев ему, ты не осталась без покровителя, – в твоих силах. Ты красива, огонек, очень красива. А подрастешь – и еще краше станешь. Да только будешь рыдать попусту, все слезами изойдет.

***

Стоя среди грязной вонючей толпы выставленных на продажу рабов, Тормод вяло переступал с ноги на ногу и сонно моргал красными глазами. Тощие как скелеты трэллы тихо гудели и остервенело царапали нечесаные головы с хорошо вскормленными вшами. Тормод пока не успел нахвататься этой пакости, но чувствовал, что скоро присоединится к чухающимся, словно блохастые псины.
Торговля шла плохо, немногочисленные покупатели безразлично скользили глазами по нестройным рядам живого товара и изредка интересовались ценой.
Щупленький мужичонка подошел к Тормоду и окинул его придирчивым взглядом, ощупал бицепсы, похлопал по щеке, дернул за засаленную прядь и, сплюнув, спросил:
- Сколько?
Обрадованный продавец шустро подскочил ближе и, лебезя, буркнул:
- Золотой.
Мужичок презрительно скривился:
- Он и ползолотого не стоит.
- Ну, что ты. Посмотри, какой он сильный. Сможет выполнять любую работу, - выгнутая бровь покупателя стала ответом:
- Трэлл порченный, - с этими словами он схватил Тормода за запястье и затряс изувеченной кистью перед носом торговца, - пять серебряных.
- Помилуй! Это грабеж.
- Не дам больше, - спокойно ответил мужчина.
Тормод буквально видел, как жадность продавца борется с желанием получить деньги немедленно. Первое победило, и несостоявшийся покупатель двинулся прочь.
Боль огнем прокатилась по пальцам, когда Тормод сжал кулаки, но он ее даже не заметил. Этот жалкий отголосок пережитого был ничем в сравнении с ощущением собственного бессилия. Теперь его вольны бить и калечить, а он и слова сказать поперек не имеет права. А еще он понимал, что никогда уже в его руках не родится маленькое деревянное чудо. Раньше Тормод даже не задумывался о том, как важно для него это нехитрое умение. А сейчас осознал, что всегда брался за нож, когда с души воротило. И сейчас хотелось. А не получалось, и дело было не только в отсутствии ножа. Разбитые кузнечным молотом кости срослись, но ни гибкости, ни ловкости более не было в искореженных пальцах. Некогда ладные да сноровистые, теперь они были похожи на ветки чахлых больных кустов: сухие, кривые, покрытые шишками и наростами, едва ли не скрипящие при попытке согнуть. Мизинец левой руки не гнулся вовсе, а указательный правой – стал много длиннее, чем ему должно быть.
Тормод даже и представить не мог, на что еще сгодиться в состоянии. Он уже почти месяц торчал на рынке, прочих трэллов скупали и на их место приходили другие невольники, а он все был тут. Сначала, видя его широкую кость и не по-рабски крепкую фигуру, покупатели радовались, но, рассмотрев внимательнее, уходили.
А Тормод мечтал, чтоб его быстрее купили. Среди работорговцев ерепениться было бессмысленно: будешь буянить, они просто огреют по шее тяжелым мешочком с песком. А вот от хозяина можно рискнуть и сбежать. А коль не получится, довести так, что до смерти забьет. Не конец это, конечно, для воина. Но лучше так, чем рабом.
Перед Тормодом остановились двое: высокий синеглазый норманн на пару лет его младше и куда более миниатюрный парень, тоже схожий с детьми Хеймдаля*, но чем-то неуловимо отличный от них, на пару лет Тормода старше. Тот, что был выше, бесцельно крутил головой, не останавливая своего взгляда ни на чем. Второй же внимательно смотрел на Тормода. Его голубые, на первый взгляд не слишком выразительные глаза, казалось, заглядывали в самую душу, самое нутро невольника.
- Как твое имя? – задал он совершенно неожиданный в этом месте вопрос. Тормод глупо моргнул, но ответил:
- Тормод, сын Эрика.
- Откуда ты родом? – говорил этот человек тоже странно: вроде и правильно, но что-то чуждое было в его выговоре.
- О, не волнуйся! – вклинился пронырливый торгаш. - Его привел благороднейший человек – ярл! Тебе нечего бояться. Хороший раб.
Странный недоскандинав зыркнул на продавца и тот подавился воздухом. Голубые глаза снова вцепились в Тормода.
- Из деревни. На юге.
- Ты не похож на раба. Кто твои родители?
«Боится мести», - грустно подумал Тормод и пожал плечами:
- Они мертвы.
- Кем были? – не успокоился покупатель.
- Как все. Просто бонды.
- Замолчи! – шикнул на Тормода продавец и заискивающе улыбнулся голубоглазому. - Ну, что он такое глупое болтает! Какие бонды?
- Пусть говорит. Я куплю этого трэлла, коли мне понравится его рассказ. Как очутился ты здесь?
И Тормод рассказал. И про нежный свой цветочек Ингеборгу рассказал, и про отца, павшего как достойный воин, с оружием в руках и отвагой в сердце, и про Виглика, что был ярлом с гнилой сердцевинкой. Покупатель слушал внимательно, только время от времени осаживая взглядом работорговца, чтоб не лез. Его друг прекратил глазеть по сторонам и тоже уставился на Тормода, но его темно-синие, куда более пронзительные глаза совсем не пугали.
- Я беру его, - довольно кивнул странный покупатель. - Сколько?
Удивленный торгаш даже против обыкновения не сумел нагло заломить цену:
- Семь серебряных.
Деньги перекочевали в карман продавца, и Тормоду кивком велели двигаться вперед.
- Почему он? – спросил скандинав.
- Если будем делать дела по одному, то и до седин не управимся, - весело отозвался новый хозяин Тормода. - Он – это лучшее, что мы только могли найти! Кстати, - он обернулся к Тормоду, - не пытайся бежать, а. Тебе же лучше с нами пойти. Послушаешь, что предложим, авось понравится.
Тормод решил, что хозяин ему достался совершенно «неправильный», но с тем, что пока сбегать не стоит, мысленно согласился.
Привели Тормода в небольшой деревянный дом на окраине города. Сложенное из добротных бревен строение представляло собой одну комнату, разгороженную тяжелыми занавесами. Хозяин махнул рукой на лавку у стены, а сам направился к очагу, разжег его. Вытащил из угла закопченный горшок, открыл крышку, принюхался к содержимому. Водрузил посудину на огонь.
- Я Норд, - задумчиво помешивая в горшке, представился голубоглазый, а мой друг – Торвальд.
Названный Торвальдом приветливо махнул рукой и скрылся за серой материей.
- Тормод, - решил еще раз назваться новокупленный трэлл.
- Да помню. Голодный?
- Э…
- Голодный. Знаю я, как рабов кормят. Сейчас согреется. Торвальд, где ты там застрял? – без пауз и переходов закричал Норд.
- Иду я.
Торвальд вышел и сел рядом с Тормодом. Он стянул богатые одежды, в коих ходил на невольничий рынок и надел простую рубаху. Норд бросил на него завистливый взгляд и кивнул на поварешку в своей руке:
- Пригляди.
Торвальд поднялся, а Норд пошел переодеваться. Тормод же сидел и поражался дикости ситуации. Его купили совершенно странные, непонятные люди. Они даже не взглянули на его физическое состояние, но пожелали узнать краткую историю жизни. Приведя в свой дом, не отправили в барак и даже не заставили готовить себе обед. Вместо этого его усадили на хозяйскую лавку да ещё и покормить обещают.
В доме Эрика трэллов сроду не водилось – откуда? Они жили скромно, тихо. Сами много работали, но все равно только лишь что не голодали. Рабы в их доме были ни к чему и, пожалуй, даже могли бы только мешать. Но Тормод прекрасно понимал, что так с ним обращаться не должны. Он и раньше примерно представлял жизнь невольников, да и у Виглика многое увидал: рабу живется хуже чем собаке – ее, по крайней мере, любят.
- Не дергайся ты так, - голос норманна был полон веселья, - тут всяко лучше, чем на рынке. Сейчас еще наш оратор-заговорщик вернется, и все совсем хорошо станет.
- Я уже здесь, - в просторных рубашке и штанах Норд выглядел еще меньше, - и я зверски голоден.
- Да готово уже.
Горшок переместился на стол. Перед Тормодом поставили глиняную плошку и налили в нее густой жирной похлебки. Та же похлебка попала и в посуду хозяев. Есть с трэллом за одним столом да единую пищу – дикость. А вот этой парочке, кажись, все равно. Не покривившись, с самым что ни на есть довольным видом, Норд принялся поглощать содержимое своей миски.
Убедившись, что хозяевам нет до него никакого дела, Тормод неуверенно взял миску и отхлебнул. Желудок жалобно заурчал, и Норду с Торвальдом осталось только посмеиваться, наблюдая, как жадно ест их приобретение. Когда миска опустела, Торвальд без вопросов наполнил ее еще раз.
- Наелся? Теперь и поговорить можно, - Тормод напрягся. - Ты сказал, ярл Виглик похитил твою сестру. Но, придя к нему, ты бросился мстить, а не спасать ее. Почему?
- Он украл ее не для себя, - глухо ответил Тормод, - для конунга.
Норд расплылся в довольной улыбке.
- Я хочу тебе кое-что предложить. Ты ведь решил мстить Виглику, потому что знал, что Хакона тебе не достать? – кивок. – Я могу помочь тебе дотянуться до него.
Глаза Тормода загорелись, руки сжались в кулаки.
- Что… что…
- Ждать. Нам тоже выгодна его смерть. Но не немедленная. Год или два. А может, даже три. Ты должен будешь жить при нем, прислуживать ему, помогать во всем. Хакон должен доверять тебе. Ни тени сомнения, ни тени подозрения.
- Зачем?
- Это уж не твоя забота, - теперь Норд говорил жестко.
- Что, если я откажусь?
- Ничего ужасного. Мы будем искать другого человека, а тебе придется отработать деньги, заплаченные работорговцу. Потом можешь идти на все четыре стороны.
- Я…
- Не спеши. Подумай. Начнешь – не отступишься. Рабство ради мести или свобода с вечным сожалением об упущенной возможности.
Тормод прикрыл глаза и задумался. Ему казалось, что выбор очевиден, но если дали время, им надо воспользоваться.
- Может, вопросы какие есть? – подал голос Торвальд.
- Как вы сведете меня с Хаконом?
- О, тут все просто. Мы тебя ему подарим.
Несколькими часами позже Тормод лежал все на той же лавке, теперь покрытой шкурами, и не мог заснуть. Предложение Норда казалось ему щедрым даром богов, подаянием судьбы. Но какое-то непонятное, смутное чувство жгло изнутри, мешая уверенно ответить «да».
Из-за занавеси, куда ушли ночевать хозяева, раздался тихий шорох. Еще один. Прерывистый вздох и сбитый шепот:
- Прекрати, сумасшедший.
- Я скучал.
- У нас гость!
- Давно спит.
- И нечего его будить. Он должен быть отдохнувшим и спокойным.
- Если ты не прекратишь дергаться, нервным буду я!
- Да имей ты терпение!
- Проклятие Локи! Ты сбежал по этим «неотложным» делам, бросил меня развлекать Бранда. А когда я, наконец, сумел вырваться к тебе, потащил меня на этот проклятый рынок и приволок домой раба, который не раб. И теперь…
- …и теперь надеюсь, что ты угомонишься.
Раздался сдавленный рык, и возня прекратилась. Тормод ошалело уставился в потолок. Что это значит? Чего Торвальд хотел от Норда? Такой разговор был бы уместен между супругами, но никак не друзьями.
- Не зря ли ты оставил ему выбор? – возобновил разговор Торвальд.
- Нет.
- Ты же сам сказал, он – лучшее, что могло нам попасться. Что, если он откажется?
- Не откажется. Ты видел, как загорелись его глаза, когда я предложил отомстить? Поверь, он уже со всем смирился. Не с рабством, конечно, а с собственной кончиной. А я снова дал ему, ради чего можно жить.
- Жить в рабстве? – с сомнением переспросил Торвальд.
- Разве это будет рабством? – резонно возразил Норд. - У трэллов нет выбора, у него он есть. И… мне кажется, это – не самая высокая цена.
- Тогда зачем вообще было предлагать ему выбор? Просто, чтоб он не чувствовал себя безвольным рабом?
- Не без этого, - медленно протянул Норд. В доме замерла тишина. – Но… еще я хочу очистить совесть. Лишь боги ведают, чем все закончится, а я не бог…
Значит, сомнение, вертлявым червячком копошащееся в душе Тормода, не напрасно. Странно, но убедившись, что некий подвох действительно есть, он испытал облегчение. Знать, даже неприятное, всегда лучше, чем подозревать и страдать от неуверенности. Придя к этому, Тормод погрузился в сон.

***

Свист, удар, всхлип. Свист, удар, всхлип. На крики и визг у несчастного раба, валяющегося у ног Эрленда, сил уже не осталось. Все его тело было испещрено вздувшимися багровыми полосами, перемежающимися сочащимися сукровицей ранами, а порой и белыми пятнышками кости. Эрленд бил жестко, резко, с оттягом, так, что шершавая поверхность витой плети раздирала грязную кожу. Раб судорожно вздрагивал и хватал ртом воздух. Он уже полностью содрал ногти на руках, и по земле расползались лужицы красной жидкости жизни. По лицу трэлла текли слезы вперемешку с кровавой слюной. Растрескавшиеся искусанные губы кривились в болезненном оскале, руки и ноги конвульсивно дергались.
Выжить этот раб мог даже не рассчитывать – только молить богов облегчить свою участь и быстрее призвать в свои чертоги. Впрочем, даже попадание в Хель его не страшило. Казалось, хуже быть не может.
В этот раз боги были милостивы к прогневившему сына конунга. Еще пару раз взвизгнула плеть, и, захрипев, трэлл испустил дух.
Эрленд брезгливо взглянул на худую изломанную фигуру, сжавшегося в комок мертвеца. Отшвырнув плеть, он взглядом приказал убрать труп и, развернувшись на пятках, удалился.
Само понятие вины за отнятую жизнь было Эрленду даже не чуждо – попросту незнакомо. Тем более, за убийство трэлла. Раб – это просто вещь: никто не будет мучиться угрызениями совести, если разобьет горшок или выкинет прохудившиеся башмаки. Только вот какое-то мерзкое, поганое чувство непрерывно грызло душу викинга. В том, что никакого отношения к смерти трэлла оно не имело, Эрленд не сомневался. Но с рабом связано было. Может, и не с этим конкретно, а с рабами вообще. Последние несколько месяцев невольники стали постоянно раздражать его, вызывая глухое беспричинное отчаянье.
Нахмурившись, Эрленд задумался, какого по счету раба забил за этот месяц, и недовольно поджал губы. Такие траты были излишни даже для сына конунга. Но тупые трэллы словно специально задались целью вывести Эрленда из себя и с его помощью освободиться, сбежав в загробный мир. Эрленд тряхнул головой и пообещал себе быть более сдержанным в следующий раз.
Шторм приветливо заржал и мотнул головой. Терпкий запах соломы, конского пота и помета приятно щекотал ноздри, а тепло, исходящее от гибкого сильного животного, согревало лучше летнего солнца. Эрленд положил ладонь Шторму на шею и нежно огладил гладкую темную шкуру скакуна.
Лошади всегда завораживали Эрленда. Стремительный полет стройных, гармоничных тел, движение крепких мускулов, струящиеся гривы… Невероятная преданность и вместе с тем полная, безграничная свобода.
Эрленд прижался лбом к горячему боку и прикрыл глаза. Отстранился, приладил седло и легко вскочил на Шторма, так и не заметив пары блестящих глаз в дальнем углу.

* Дети Хеймдаля – скандинавы, люди.

+2

15

Nnik, спасибо за главу) Порадовали.

0

16

Глава 14

Суета напугала Ингеборгу. Она, скорее всего, означала большой пир. Большой пир означал грандиозную попойку, а это, в свою очередь, говорило о том, что в ближайшее время имение наполнится пьяными, ничего не соображающими мужиками. Первым порывом Ингеборги стало спрятаться и не показываться дня два. А для этого надо было запастись пищей. Впрочем, украсть пару лепешек с кухни особого труда не составило. А вот усидеть на месте, в темном грязном сарае было куда труднее. Все же любопытство было ее пусть и не самым лучшим, зато самым ярко выраженным качеством.
Так, промаявшись до захода солнца, Ингеборга рассудила, что ничего страшного не случится, если она осторожно, крадучись, выберется и поглядит, в чем же дело.
Дойти до залы пиршеств оказалось легко. Она столкнулась лишь со спешащими рабами, нагруженными блюдами с кусками жареного мяса и кувшинами вина… А заглянув в щелку, Ингеборга остолбенела – в центре зала стоял ее брат, ее любимый брат! От счастья перехватило дыхание, в груди забилась радость. Он, верно, пришел спасти ее, увести из этого ужасного места! Только… тоска царапнула по сердцу – уйти отсюда, уйти от Хакона, значит и уйти от Эрленда. Как же это? Ингеборга ведь уже решила, что сын конунга непременно скоро влюбится в нее, и они счастливо заживут вместе. Ведь, зная своего отца и имея непревзойденно благородное сердце, Эрленд никогда ни словом, ни делом не попрекнет ее за былое… А теперь… она, только осознав, какой счастливой стать сумеет, должна будет бежать? Скрыться в их крохотной деревушке и влачить жалкое существование крестьянки?
Ингеборга отшатнулась от двери и метнулась прочь.

            ***

Тормод стоял посреди огромного каменного зала, наполненного самыми знатными и важными мужами Норвегии во главе с самим конунгом Хаконом. Голова Тормода была покорно склонена, а плечи скорбно опущены – весь вид сжавшегося, ссутулившегося викинга говорил о том, как страшно и неприятно ему находиться здесь, в то время как его вновь воспрявший дух требовал немедленно рвануть вперед, позабыв все договоренности, и уничтожить кровного врага.
Рядом с Тормодом тряслась хрупкая бледная девушка, купленная всего пару дней назад, дабы быть преподнесенной в дар великому конунгу на празднике осеннего равноденствия. У Тормода она вызывала смесь жалости и легкого отвращения. Продавец клялся, что черноволосая красотка девственница, и ее дрожь и страх были неплохим тому подтверждением, только вот жадные предвкушающие взгляды, порой поблескивавшие из-за завесы волос, настораживали Тормода.
- Это великая честь для меня, скромного сына далеких островов, стоять здесь, на великой северной земле, среди могучих воинов и непревзойденных мореплавателей, пред их мудрейшим правителем. Нет народа более славного, нежели норманнский, нет клинков более острых, чем рожденные здесь, и никто не может ловчее и проворнее создателей использовать их. В знак преклонения, великого уважения и безграничной преданности, прими, Хакон Могучий, от меня этот подарок, - руки Норда мелко тряслись, но голос оставался сильным, уверенным и властным. Росший наравне с детьми рабов, сейчас он казался знатнейшим и благороднейшим человеком. Таким, что многие викинги, разбойники, грабители и убийцы, скрывающиеся за честными масками блюстителей чести воинов, чувствовали себя грязными оборванцами и преступниками, к собственному испугу, оказавшимися на королевском приеме. Хакон, впрочем, уверенный в непоколебимости своей власти, ничего подобного не ощущал. Неприкрытая лесть хмельным медом лилась на его душу, заставляя губы кривиться в довольной улыбке, а чресла сладко сжиматься в предчувствии жаркой ночки с заморской красавицей.
Новый раб Хакону нравился куда меньше, но не отказываться ведь? К тому же, никто не может заставить его держать этого самого раба при себе. Сейчас его можно милостиво принять, а потом отослать куда подальше. Кость у него вона какая широкая – легко будет справляться с самой тяжелой работой. А этого полувикинга-полуангличанина лучше не обижать – ни к чему. Как-никак за него просил не один влиятельный человек. Сначала ярл Бранд словечко замолвил, потом непонятно с чего вдруг вылезший из своего имения на юге ярл Ивар, да еще и этот проклятый датчанин Торкель влез. Но пел-то Норд славно, так, что и послушать приятно.
- …так позволь же мне, величайший конунг Хакон Могучий, сесть за один стол с собой и испить вина под кровом твоим.
- Приветствую тебя, Норд, сын английской земли, несущий в жилах своих северную кровь. Я принимаю твой дар и приглашаю тебя за свой стол, - после этих слов Хакон небрежным жестом велел увести подаренных рабов, и Тормода с девицей забрали из залы. Норд с трудом, мелкими порциями, сумел выдохнуть застоявшийся в горящих легких воздух и прикрыл глаза, опускаясь на лавку. Сделал пару глубоких вдохов для успокоения и, открыв глаза, уже снова взирал на присутствующих сильным и властным чужеземным гостем, с абсолютно прямой спиной, широкими расправленными плечами, мягкой, еле заметной, улыбкой на губах и затаенной насмешкой во взгляде.
Вино и брага лились рекой, жареные тушки птиц и поросят в мгновение ока исчезали со столов. Шум и гвалт стояли невообразимые, и чем больше благородные ярлы выпивали, тем больше начинали походить не на человеческих воинов, а на ётунов из ночного кошмара: дикие, некультурные, пьяно бахвалящиеся.
- Я присяду? – неожиданно громыхнул басящий шепоток у Норда над ухом.
- Да-да, конечно, - поспешно подвинулся Норд, рассматривая подошедшего – невообразимо огромного рыжего детину с бронзово-загорелой кожей и тонким шрамом, пересекающим бровь. Уже привыкший смотреть на всех снизу вверх Норд зябко поежился: этому гиганту и Торвальд едва до плеча достанет, что уж про него говорить.
- Гляжу, тебе тут не слишком весело.
- О, по-моему, все просто замечательно.
Исполин раскатисто засмеялся:
- Время говорить красиво прошло. Ты сделал свое дело пред трезвыми, а теперь пытаешься так же говорить при пьяных, а это ни к чему.
- Празднество, действительно, проходит весьма весело.
- Если тебе доставляет удовольствие наблюдать за стадом ополоумевших от хмеля дикарей…
Норд подумал, что рано расслабился. Этот великан, видать, послан стать его змеем-искусителем: затуманить взор напускной дружелюбностью, выведать что да донести конунгу.
- Хмель не красит ни одного мужчину, но делает прекрасными женщин и мир вокруг.
Гигант опять загоготал:
- Ты, верно, по-другому и вовсе говорить не умеешь! Что за чудь? Может, у ваших королей такие речи и в чести, а мы тут народ простой. Ты и сам сказал: воины. Много ли ты видел воинов, что станут изъясняться столь же витиевато, что и ты?
- Один из них сидит рядом со мной.
- Ты мне нравишься, англичанин, - викинг легонько хлопнул Норда по плечу, и того покачнуло. Происходящее все боле и боле напоминало ночное видение, от этого липкий пот начинал бежать по спине, а голова отказывалась мыслить здраво. Хотелось немедля встать и уйти, сославшись на какое-нибудь неотложное дело. Только вот слабый писк внутреннего голоса, напоминающего, что сегодняшний пир очень важен, заставлял осознать ошибочность подобного шага. - Выпей со мной!
Норманн вложил полный кубок в руку Норда и, заговорщицки подмигнув, опустошил свой. Норд же лишь слегка приложился к пьянящему напитку.
- Давно ты здесь?
- Совсем нет. Менее трех месяцев.
- Не так уж и мало. Хотя… это невероятно короткий срок! Как ты сумел сдружиться с Иваром? Этот старый тюлень уже сколько лет носа не кажет из своих владений! А тут – пожалуйста: и сам явился, да еще и нового человека с собой привел!
Да уж, как ответить на такое, Норд не знал. Не объяснять же, что про Ивара ему рассказал Трюггвасон. И что именно из-за желания поддержать Олафа тот решил помочь ему? Однако Норду все же пришлось приложить немало усилий, дабы, как выразился этот великан, старый тюлень пошевелился. Тюленей Норд никогда не видел, но, судя по тому, как их описал ему Торвальд, Ивар и впрямь был похож на это морское животное: полный, коротконогий, с огромными вылупленными глазами и жесткими топорщимися усами. Несмотря на изрядное брюшко, он казался каким-то вертким и прытким.
- Хм… порой сама судьба решает, что нечто должно свершиться, будь то неожиданная дружба или вражда, и тогда от усилий самих людей уже ничего не зависит, - наконец задумчиво произнес Норд.
- Да уж, англичанин, достойный ответ! Но что же ты совсем не пьешь?
От необходимости опрокидывать в себя очередную порцию хмеля Норда избавил грохот, неожиданно раздавшийся в дальнем углу залы. Подняв глаза, он увидел, как по столу катаются, сшибая посуду, два изрядно пьяных тела. Поднялись подбадривающие крики, потом кто-то решил, что одних лишь слов для поддержки мало и кинулся пособить кулаками, еще один решил присоединиться… и вот уже чуть ли не половина гостей вовлечена в драку. Гигант издал утробный боевой клич и тоже бросился в суетящуюся толпу. Не то поддержать кого-то, не то попытаться разнять.
Норд оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как конунг встал, неодобрительно покачал головой и удалился. Решив, что и ему тут уже делать более нечего, Норд поднялся и начал пробираться к выходу. Уже у самых дверей, он подвернулся под руку какому-то зашедшемуся в запале драки викингу и огреб по спине. Рванул вперед, был перехвачен и вновь закинут вглубь помещения, получил еще и пинок в бедро, затем под дых, сложился пополам, и так, не разгибаясь, снова направился к выходу.

            ***

Эрленд недовольно морщился, слыша пьяные крики, доносящиеся из залы пиршеств. Он терпеть не мог все эти сборища и с ужасом думал о том моменте, когда ему придется сменить Хакона не только во главе государства, но и во главе подобного стола.
К счастью, пока присутствовать на празднествах было не обязательно, но сейчас необходимость увидеть отца гнала Эрленда на пир: к нему приехал гонец от друга и сообщил, что тот собрался в небольшой поход, потрепать нервы германцам. Что ж, он был рад присоединиться. Только вот Хакон уже не раз просил лично предупреждать о долгих отлучках – вот и приходится идти на доклад.
Усмехнувшись, Эрленд завернул в нужный коридор и представил, как отреагируют «величайшие» воины страны, когда он будет, грустно вздыхая, прощаться с отцом, трепетно обещая скоро вернуться и нежно прося не скучать. Да только ради их скривившихся рож стоит устроить спектакль!
От представления физиономий почтенных мужей Эрленда отвлек удар в грудь: кто-то маленький врезался в него. Впрочем, кто именно, он рассмотреть не успел – видел только рыжий всполох да зеленоватый отблеск.
Однако столкновение подпортило Эрленду настроение – оно казалось дурным знаком. И с Хаконом говорить резко расхотелось – в конце концов, он не ребенок и не обязан держать отчет.
Эрленд развернулся и пошел в конюшню, седлать Шторма.

            ***

Натирая синяки Норда целебной мазью, Торвальд даже и не знал, смеяться ему или плакать. Сами повреждения и тихие стоны пострадавшего заставляли сердце сжиматься, а вот то, как все эти синие и лиловые пятна были получены… Более комичной ситуации Торвальд и представить себе не мог: счастливая толпа дерущихся и его маленький недовольный друг, мужественно пробивающий себе дорогу.
- Это не смешно! – зло рявкнул Норд.
- Прости-прости, - давясь очередным смешком, пробормотал Торвальд, - ты мне лучше вот что скажи, как оно-то прошло все?
- Ум… неплохо. Хотя и совершенно не понятно.
- В смысле? – уточнил Торвальд, оглаживая особенно большой синяк на лопатке.
- Хакон принял дар и вполне приветливо улыбнулся мне. Больше пока ничего знать не могу.
- Как Тормод?
- Ну, смирение он сыграл весьма неплохо. Не видел бы я его кровожадных оскалов при обсуждении плана… наверно, и предположить бы не сумел, что все его поведение насквозь фальшивое.
- Так, хорошо. Ты пришел, отдал Тормода да нашу жертвенную деву… Кстати, Тормоду-то ты дал возможность отказаться, а ее и не спросил ни о чем. Как так?
- Тор всемогущий! Торвальд, ты, правда, считаешь, что у Тормода был выбор? Да и… девка эта – что так, что так – с решенной судьбой. А посему еще все неплохо сложилось – она вон к конунгу в любовницы попала. Да и Тормод – не просто подарочек. Он – наш человек в стане врага, - Норд хихикнул, - а таких людей силком не назначают.
- Ну, хорошо, - покладисто кивнул Торвальд и продолжил скользить жирными от мази руками по спине Норда. - А после твоей речи, что было?
- Да пьянка была, - отмахнулся Норд, - только вот заговорил со мной один… не понравился он мне. Умный слишком, сразу видать. Не к добру.
- Да? – удивленно протянул Торвальд, утыкаясь носом в шею Норда. Судя по интонации, в смысл последних слов того он не вник.
- Эй, я, между прочим, битый!
Руки Торвальда продолжили скольжение по расслабленному телу, теперь уже не леча, а лаская. Пальцы пробежались по ребрам, сжали бедро, спустились к колену. Короткое прикосновение языка к остро пахнущей травами шее, довольное урчание в ответ. Легкий укус, еще один, поцелуй. Торвальд слегка подтолкнул ранее захваченную в плен коленку вверх, и Норд послушно притянул ее к груди. Теперь гладить ягодицы стало куда удобнее. И можно было провести по внутренней стороне бедра, коснуться мягких светлых волосков, сжать мошонку, довольно зажмуриться, услышав тихий стон.
Ругаясь и богохульствуя, Торвальд пытается стянуть рубаху и развязать шнурок на штанах одной рукой – неудобно. Ему пришлось-таки подняться и сделать все как следует. При этом хитро улыбающийся Норд посмеивался над его насупленным лицом, украдкой поглядывая из-под челки.
- Как думаешь, - протянул Тормод, - эта мазь подойдет вместо масла?
- О… это весьма сложный вопрос. Но требующий немедленного ответа.
- Будем проверять?
- Ну, все в твоих руках.
Торвальд серьезно кивнул и, зачерпнув из горшочка еще вязкой травяной субстанции, снова опустился на Норда. Тот хихикнул, почувствовав в себе скользкие пальцы:
- Ей бы мазать после, а не до.
- А мы заранее, - зубы слегка прихватили кожу на лопатке, а пальцы выскользнули наружу. Норд почувствовал, как горячее тело на нем слегка переместилось, и острое, пряное, смешанное с болью удовольствие затопило его с головой. Теперь уже не стоны – скорее, вой и рычание заполняли домик на окраине.
Деревянная лежанка обиженно скрипела, будто возмущаясь непотребству, творящемуся на ней, и облегченно смолкла, едва все закончилось.
- И как? – полностью не отдышавшись, спросил Торвальд.
- Хм… где ты там эту мазь покупал-то? Сходи, что ль, еще пару крыночек приобрети…

            ***

Зайдя в конюшню, Эрленд удивленно замер: около Шторма стояла крошечная рыжая девица. Она что-то шептала животному, тихо смеялась, задорно запрокидывая голову, и нежно гладила его по лбу. Тонкие пальчики медленно перебирали жесткую гриву, а конь все норовил прихватить ладошку мягкими губами. Эрленд фыркнул: вот тебе и боевой конь! Все норов показывает, взбрыкивает, вечно ржет недовольно. А стóит перед ним бедром вильнуть – ластится, как котенок.
- Здравствуй, господин, - наконец девушка заметила Эрленда. Тот кивнул и прошел в дальнюю часть помещения за седлом. Игнорируя девицу, он начал седлать Шторма, но коню, похоже, ласка пришлась по нраву, и теперь он злобно косился и обиженно всхрапывал.
Девушку, впрочем, бесцеремонность Эрленда не смутила. Она отошла чуть в сторону и неотрывно смотрела на сына конунга, хитро щуря глаза и зазывно улыбаясь, что неимоверно раздражало. Эрленд стал затягивать подпруги, но рука сорвалась, и он разодрал палец о пряжку. Раздраженно ругнувшись, он тряхнул кистью и снова потянулся к ремням.
- Погоди, господин. Дозволь глянуть, - не дожидаясь разрешения, она потянула запястье Эрленда и, все так же жмурясь, обхватила пострадавший палец губами. Брови Эрленда насмешливо взлетели вверх, но оценивающий взгляд все же скользнул по фигуре: не дурна. И смутно знакома, будто уже видел где-то. А… неважно. Свободная рука легла девушке на бедро, скользнула ниже. Пальцы сжали ткань юбки, потянули, отбросили материю и добрались до мягкой теплой плоти.
- Горячий цветочек! – пошло прошептал Эрленд и, подхватив девушку под ягодицы, заставил ее обнять себя ногами за бедра, затем потянулся к завязкам на штанах.
Цветочек оказалась страстной и отзывчивой любовницей. Она кричала и рвалась навстречу, будто оглодавшая. Так, что Эрленду даже понравилось, пусть она и была отнюдь не тем, что он предпочитал.
Закончив с цветочком, Эрленд закончил и с подпругами и, даже не оглянувшись на девушку, выехал из конюшни.

0

17

Глава 15 Заплаканная Ингеборга ворвалась в покои Торы. Рухнув на колени, она обхватила женщину за талию и зарыдала, вжимаясь в теплый живот. Тора сперва удивленно дернулась, а потом начала нежно перебирать мягкие рыжие пряди. Она ни о чем не спрашивала, ничего не говорила. Успокаивала беззвучно, одними прикосновениями. Хотя, подними Ингеборга взгляд, она бы увидела холодные, как зимний лед, и равнодушные, как Урд*, глаза, брезгливую улыбку и бесконечную усталость в изломе бровей. Тора оглаживала огненную макушку бездушно, будто это, скорее, было неприятной обязанностью, чем актом доброй воли.
- Почему? – наконец выговорила захлебывающаяся слезами Ингеборга. - Почему он так? Я… я… а он! – голос сорвался на жалкий, но все же полный негодования писк.
- Не плачь, - резким, подбадривающим движением Тора взъерошила волосы на затылке девушки и отстранилась. Развернулась и прошла вглубь комнаты, опустилась на лежак. Ингеборга обиженно всхлипнула, потерла некрасиво опухшие глаза, размазала по щекам слезы и неловко поднялась. Поморгала, запрокинув голову, будто хотела загнать непослушную влагу обратно, снова промокнула лицо, теперь уже рукавом и обессиленно рухнула рядом с Торой.
- Он на меня даже не взглянул.
- Значит, ты не старалась быть замеченной, - спокойно отозвалась опытная обольстительница.
Ингеборга напряженно засопела и набрала в грудь побольше воздуха, прежде чем произнести вслух то, что казалось ужасно стыдным, то, что могло выставить ее на посмешище:
- Он… он скользнул по мне взглядом. Но… не узнал.
- Не узнал?
Ингеборга покачала головой, и слипшиеся сосульки челки радостно подпрыгнули, глумясь над хозяйкой.
- Просто… просто… взял. Как шлюху. И забыл.
- Прекрати, - хорошенький носик Торы скривился. - Если так и будешь вечно обелять себя, ничего не добьешься.
- Обелять?
- Как шлюху? – тонкие белые пальцы легко сжали острый подбородок, заставляя оторвать глаза от собственных колен. - Ты и есть шлюха, - Ингеборга дернулась, - и я – шлюха. И только тебе под силу сделать так, чтоб за ночь с тобой были готовы отдать любые сокровища, чтоб тебя молили снизойти. А не самой умолять взять себя за кусок хлеба.
По щекам Ингеборги снова побежали слезы.
- Я не смогу. Я так не смогу.
- А как сможешь? – вовсе без интереса спросила Тора.
- Я… я семью хочу. Мужа. Нежного, ласкового… И детишек. Много-много. Мальчиков. И девочку, обязательно девочку. Чтоб они ее защищали ото всех. И никогда-никогда не обижали… Это, знаешь, как здорово? Когда брат защищает… Кажется, нет никого лучше, сильнее, - голос Ингеборги виновато дрогнул: к Тормоду она так и не подошла. После того короткого мига у двери залы пиршеств она его боле не видела и даже не пыталась найти, хоть времени и немало прошло.
- Семью? Мужа? Детей? – Тора захохотала. Весело, искренне, прищуривая глаза и широко открывая рот, полный крупных белых зубов. – Дорогая, огонек мой, нежность моя юная… Забудь! Забу-удь… Что ж ты, глупая, не поймешь никак – у тебя всего три дороги: в море со скалы, ноги перед кем попало раздвигать, чтоб с голоду не подохнуть, или смирить уже гордыню и наслаждаться тем, что есть.
- Я надеялась, он поймет, он… он простит. И заберет.
- Один-всеотец, ты думала, Эрленд влюбится в тебя? Эрленд? Да… - Тора снова зашлась смехом. - Огонек, да соизволил он свой хм… фаллос в тебя сунуть – гордись, девочка.
Зеленые глаза с мокрыми ресницами пораженно распахнулись, пухлые розовые губы приоткрылись.
- Ты… что такое говоришь?
- Что знаю, то и говорю, - выплюнула Тора. - Я сначала даже думала, вовсе он мужской силы лишен, так нет, просто разборчив, падла…
Отголосков обиды Ингеборга не заметила.
- Но… он же хороший.
- Кто? Эрленд? Тварь на редкость отвратительная, но морда… хорош, - в этом «хорош» смешались и восхищение, и презрение, и ненависть, и даже толика желания. - А вот тот красавчик, что ты придумала, взглянув на Хаконсона, может быть, и правда идеальный мужчина. Только грезами сыт да счастлив не будешь.
- Но… он же… не бывает так. Кого-то он да должен будет полюбить. Да так, чтоб… чтоб…
- Дите, - незло протянула Тора, - что я с тобой говорю? Еще в детских сказках-потешках живешь.
- Мама. Мне мама говорила, что со всеми так. Даже самый славный воин бессилен пред любовью.
- Да? – Тора могла бы поспорить, назвать множество так и необузданных женской лаской мужей, что весь свой век провели, утопая в страсти убийств и сражений и лишь на мгновения забываясь в похоти. Только смысла не видела, вот и не стала. – Пусть так. Только, сама уже видишь, не тебя ждет он. Не тебя. А цепляться за него станешь, только счастье свое, пусть пока и кажущееся тебе неправильным, упустишь.
- Нет! – решительно вскрикнула Ингеборга и вскочила. - Я все смогу. И его себе достану.
И четкой, резкой походкой вышла вон.
А Тора грустно улыбнулась, глянула на дверной проем и уже привычно положила руку на низ слегка округлившегося живота.

            ***

- А вы, я гляжу, тут славно устроились, - пробасил Торкель, оглядывая жилище Норда с Торвальдом. - И чисто-то как!
- Погодь, - отозвался Торвальд, - мы тебя сейчас еще и накормим. Ты ж, небось, с корабля прямо к нам? Соскучился-то по пище нормальной?
- Ну, что правда, то правда, - сев на лавку, Торкель с громкими хлопками отряхнул колени и, неловко помахав руками, таки сложил их на столе. - Ты мне вот что скажи, как успехи-то у вас тут?
- Ну, это не ко мне вопрос… Хотя… Норд вроде доволен. Носится как угорелый. Я всех его новых знакомых и упомнить не могу. А ему все мало, все не хватает… Вот и сейчас убег.
- А ты тут за хозяйку? – Торвальд помнил просьбу Норда не вестись на подначки Торкеля, поэтому лишь усмехнулся:
- А что? К жратве поближе, оно вернее.
- Да уж. И когда вернется заполошный наш?
- А я уже! – запыхавшийся Норд влетел в дом и бухнулся прямо на пол. - Уф… думал, быстрее управлюсь. Только прицепился этот Ивар, как репей, вот и пришлось чуть ли не бегом возвращаться.
- Опять к старику ходил? Не надоело?
- Но-но! Этот старик нам еще ого какую помощь окажет.
- Ивар? – с сомнением уточнил Торкель.
- Ярл Ивар! – многозначительно поднял сжатую в кулак руку Норд.
- Ну, ты парень… Так, подробнее давай.
- Что подробнее?
С мягким стуком Торвальд опустил на стол миски.
- А что подробнее? Времени всего ничего прошло… я ж говорил: хочешь толка – жди.
- И все же? Торвальд вон говорит, деятельность ты тут развел бурную. Да и… Тор всемогущий! Как ты к старику Ивару-то подлезть сумел?
- Да не лез я ни к кому… так, поговорили немного и все. Теперь только забывать себя не даю. А в целом… знакомлюсь вот. Сказки про Англию да про Олафа рассказываю.
- И как? Верят?
- Верят-верят… куда денутся? Я ж совсем-то небылиц не плету.
- Так. А Трюггвасону, что говорить?
Норд почесал в затылке, взлохматил волосы, сел, потянулся.
- Чтоб не лез сюда. И сам не слишком части. Ни к чему. Как надо будет – сообщу.
- Что так?
Норд тяжко вздохнул – как можно не понимать таких простых вещей?
- Если Хакон раньше времени что поймет – и меня подставите, и сами прогадаете.
Торкель хотел не то что-то возразить, не то спросить, но запах горячей пищи из горшка, взгроможденного Торвальдом на стол, отвлек его.
- Умм… - мечтательно протянул датчанин, откладывая миску, - хоть переселяйся к вам. Надоело на корабле дрянь всякую жрать – сил нет. Черствый хлеб да солонина… сколько на таком протянуть можно?
Сдерживаемый смех скривил губы Норда, и он наклонился, чтоб волосы прикрыли лицо. Торвальд, впрочем, все заметил и понимающе кивнул.
Спать укладываться стали не скоро: Норд расспрашивал Торкеля о том, что творится в Дублине, уговаривал не устраивать шума и сам много говорил, отвечая не угомонившемуся гостю. Отвечая пространно, красивыми словами, так, что Торкель чувствовал полное удовлетворение и был уверен – он узнал все, что надобно. Только вот по существу ничего не сказал.
- Ну, хозяева, куда положите?
Норд поджал губы и махнул рукой.
- Да вот, сейчас стол отодвинем да одеял на лавку кинем. Ночь поспишь, нормально?
- Да куда ж денусь? Посплю, конечно. А сами где спите? - спросил Торкель, заглядывая за грубое полотно. - А то такой домик чудной у вас – ничего не понятно.
Жгучая, острая злоба колючим ежом заворочалась в груди Норда: может, он и сын вольных викингов, да только, получив после долгой жизни на конюшне свой угол, он был готов грызться за него. Поэтому и решили разгородить дом, чтоб было место, куда всем можно, – остальное только их. Вроде и глупо, и смешно, только вот сейчас Торкеля хотелось за шкирку отбросить подальше, чтоб не смел лезть, куда не звали.
- Да, там и спим, - беззаботно отозвался Торвальд, а Торкель шагнул вглубь.
- Мило, - через пару мгновений вынес вердикт датчанин, - только лежак один тут… Еще что за тряпками прячете?
- Зачем? – не замолкал Торвальд. - Там же места много.
- Вместе, что ли, спите?
Норд бросил на Торвальда взгляд, обещающий муки, от которых захочется сбежать куда угодно, даже на Берега Мертвых, и принужденно улыбнувшись, ответил сам:
- Холодно здесь очень, никак не привыкну. А очаг ночью держать горящим боимся.
- Ясненько, - вынырнул из-за занавесей Торкель. - Так, давайте стол двигать, а то спать хочется.

            ***

- Чего сердитый такой? - спросил Торвальд, когда мерный храп Торкеля заполнил темный дом.
- Все в порядке, - ровно, спокойно, тихо. Чтоб не разбудить гостя и не дать другу повода посмеяться.
- Я вижу. В чем дело?
- Ни в чем. Не шуми. Спи давай!
- Норд, но…
Торвальд быстро понял, что разговаривать с макушкой бесполезно, и замолчал.

            ***

Огромный мешок с глухим хлопком упал на землю, подняв клубы пыли. Тормод потянулся, разминая натруженные мышцы. Влажная рубашка гадко липла к телу, но снять ее Тормод не решался. Ветерок приятно шевелил слипшиеся от пота волосы и холодил лоб. Тыльной стороной ладони Тормод стер с кожи соленые капельки, и на его лице остались грязные разводы. Тряхнув головой, он зашагал за еще одним тюком.
Происходящее не слишком ему нравилось – Хакона он видел лишь на пиру, когда его «подарили». После отмашки конунга Тормода с девушкой-наложницей увели и заперли в пустой холодной комнате. За ней, впрочем, пришли уже через пару часов, а вот у Тормода все затекло от сидения на холодном камне. Явившийся уже следующим утром сухой, как щепка, старичок с дубленой морскими ветрами кожей окинул Тормода недовольным колючим взглядом и кивком головы велел следовать за собой. Тормод было понадеялся, что за ним послал Хакон, – а нет. Его увели во двор и поселили в бараке с кучей грязных вшивых трэллов. А потом стали использовать на тяжелых работах, как самого крепкого из тощей ватаги.
Усмехнувшись, Торвальд, слегка надавливая, провел пальцами по животу. Через дрянную тонкую ткань чувствовались твердые как камень мускулы. Раньше, даже в самые голодные годы, под кожей была тонкая прослойка жира – все как положено, чтоб не околеть. Но всего пара месяцев рабской еды, которой едва хватало, чтоб не помереть, да постоянной работы – и вот, ничего не осталось. Тормод попытался сжать пальцы, чтоб получилась складка – не вышло, только ущипнул себя.
- Что стал, рот раззявил? – противный скрипучий голос заставил двигаться быстрее. Подхватить мешок, взвалить на плечи и медленно, слегка покачиваясь, потащить его на другой край двора. То ли Тормод попросту устал, то ли мешок этот и вправду был тяжелее, но с ним на спине, едва-едва удавалось переставлять ноги. Поэтому крики, наполнившие двор, не привлекли его внимания. Что что-то не так, Тормод понял, лишь полетев носом в землю и уткнувшись этим самым носом в чьи-то ноги. А вот мешок, к немалому удивлению, сверху так и не придавил.
- Что за недотепа, - легкий пинок по ребрам заставил резко подскочить. И встретиться взглядом с хмурым конунгом.
Тормод чуть не застонал, но сдержался и, быстро поклонившись, обернулся. Его мешок оказался в руках у… Тормод не знал имени человека, державшего его ношу, но точно мог сказать одно: он прекрасен. Такого совершенного лица ему еще не приходилось видеть. Слишком красив, чтобы быть человеком, но все же слишком человечен, чтобы быть богом.
- Чего замер? - тяжеленный мешок врезался в грудь, лишив дыхания. Сам не зная почему, Тормод разозлился. Точнее, причина его гнева была вполне ясна: каким бы красавчиком ты ни был, права смотреть с таким пренебрежением у тебя нет. Только вот Тормод надеялся, что уже смирился со своим рабским, бесправным положением. Но в этот раз не сдержался. И, разогнувшись, швырнул мешок обратно, так, что нахала сначала пошатнуло, а потом тот и вовсе свалился. Идеальные губы скривились, темные глаза сощурились, на точеных скулах заиграли желваки.
Тормоду следовало бы испугаться, послушно извиниться и самому кинуться к сухощавому старичку, моля всыпать плетей, тем более что сам Хакон сейчас смотрел на него. Но нет. И мысли подобной не мелькнуло в рыжей голове. Напротив, всем своим видом Тормод показывал: ну же, давай! Дай мне только повод, повод побороться с подлянкой, подложенной жизнью…
Рассевшийся на земле красавчик утробно зарычал и начал подниматься:
- Убью…
- Эрленд! Оставь, – Хакон… смеялся, - не тронь мой… подарок. Подарок, а, подарок, у тебя имя-то есть?
- Есть, - оторопело отозвался Тормод. Ярость еще кипела в нем, но уже как-то глухо, едва пробиваясь через удивление.
- Какое? – а конунг забавлялся.
- Тормод.
- Славно, Тормод. Будешь моим личным рабом.
Эрленд так и не встал, а конунг, тихо насвистывая, пошел дальше. Тормод пару раз моргнул, рассудил, что раз уж он личный раб, то должен постоянно находиться при господине, и, плюнув на мешки, поспешил за Хаконом.

            ***

- Ушел, - прикрыв дверь за Торкелем, Торвальд сел на лежак рядом с Нордом. – Может, теперь объяснишь, что с тобой творилось эти дни?
Сначала Норд продолжил лежать, не шевелясь, а потом резко сел и вцепился пальцами в волосы.
- Пожалуйста, впредь думай, что болтаешь.
- Что? – тряхнул головой Торвальд. - Ты о чем?
- Господи, что, ты думаешь, будет, если обо всем узнают?
- Что? Ты про Олафа? Боишься? Давай просто уедем, сбежим. Еще не поздно уплыть в Исландию, к моим.

- Я не об этом! – на Торвальда уставились полные тревоги глаза. - В Англии святой отец отправил бы нас на костер. Я не знаю, что о подобном говорят ваши жрецы и велят делать в подобных случаях ваши боги, но почему-то мне кажется – тоже ничего доброго.
Торвальд обалдело заморгал:
- Да какая разница? А эти ваши церковники… ой, не верю я в их благочестие, не верю… так что пусть за собой глядят. А нашим богам плевать на нас. Они благосклонны, покуда получают дары. И… они не лгут. И не лицемерят. Только что Риг**, так ему оно положено…
- Да как ты не понимаешь? Из-за этой авантюры на нас вечно кто-то смотрит, кто-то наблюдает… Я… я сам ввязался. А тебя даже не спросил. И теперь понимаю, что в любой момент могу подставить.
Торвальд захохотал и дал Норду хорошую оплеуху:
- Не на веревке же ты меня тянул? Хватит. Ты со мной когда-то пошел от безысходности. А я с тобой – по доброй воле.
- Торва…
- Ты ведешь – я иду. Везде. А если понадобится – и в Вальхаллу отправимся вместе.
- Нет! Не надо мне никаких жертв. Хотел к родным – езжай. Бррр… плыви. Они же… сколько ты дома не был, а? Тебя, небось, уж мертвецом считают. А ты тут сидишь. Сам же говорил, сестру, страсть, любишь, а она тебя? Сколько слез выплакала, сколько волос выдрала? А мать? О ней ты хоть чуток-то думал? Сидишь тут, похлебку варишь да полы метешь – самому не тошно?
Торвальд молча встал и вышел. Что-то такое горькое, обидное колыхнулось в груди. Да, когда-то Норд шел за ним в чужой для себя мир, шел, надеясь, что он сумеет помочь и защитить. А теперь Торвальд идет за ним. Не потому, что у него особо выбора нет, как раз таки есть. Просто не может он по-другому. И дом, семья… Точнее, семья. Дом для Торвальда теперь был не под родительской крышей. И, кажется, сейчас его из этого дома гнали. И даже за что и зачем не понятно. Чем провинился? Что натворил? Или… теперь хотят защитить его? Вот же глупость. Пусть он лег под мужчину, пусть в их доме он за хозяйку… но воином-то он быть не перестал. Все это такое пустое.
Ноги сами вынесли Торвальда к морю, но не к шумному порту, а подальше, на песчаный пляжик, где валялась только пара перевернутых лодчонок да спутавшаяся сеть. Присев на покрытое подсохшей тиной днище, он уставился на мерно вздымающиеся волны. Вроде и ветер был не сильным, и море тихим, только все же была вода тревожной, беспокойной. Волны казались угловато-острыми, а мелкие брызги хищными.
Упреки Норда горько зудели внутри. Хотелось ни то бежать – быстро, без оглядки, спотыкаясь и падая, покуда хватит сил – ни то спрятаться вот хоть под этой самой лодкой и, сжавшись в сырой темноте, пролежать там до самого Рагнарёка***. Еще лучше пойти домой и, взъерошив золотистую макушку, прижать глупого заговорщика к себе, стиснуть так, чтоб ребра затрещали, и потом долго, с упоением ласкать тонкое, но совсем не хрупкое тело, наслаждаясь плавным движением мускулов под ладонями, шершавыми пальцами в волосах и вкусом обветренных губ. А затем пару раз двинуть по дурной голове, чтоб думала впредь.
- Злишься? – то, что сумел найти, неожиданностью не стало, а вот что вообще пошел искать – удивляло.
- Не знаю.
- Я… может, тебе правда лучше уплыть? – голос за спиной был каким-то тонким и неуверенным, не как у взрослого мужчины, а будто у юнца, без пушка над губой.
- Смотря для чего.
- Эм?
- Для родителей, тут ты прав, лучше. А для меня?
- Тебя?
- Угу. И для тебя? Действительно хочешь, чтоб меня здесь не было?
- Ты же знаешь, что нет.
- Тогда зачем гонишь?
- Ты когда-нибудь видел, как заживо горел человек?
Все еще не оборачиваясь, Торвальд усмехнулся.
- Я видел казни и пострашней.
- Представь, что на месте осужденного я. И как? Нравится?
- Норд, это…
- Я бы не хотел увидеть в таком положении тебя. Вот и все.
- Почему сейчас? – подумав, спросил Торвальд.
- В который свой визит Торкель все поймет?
- Постараемся – не в какой.
- Будем надеяться.

* Урд – одна из Норн – «Судьба».
** Риг – мудрый и хитрый странник, сведущий в рунах. Он обучает знатных и дает советы простым людям. Он входит в дома, ложится с женами и девами и от него рождаются родоначальники. Таким образом, Риг строит мир людей.
*** Рагнарёк – конец этого света в германо-скандинавской мифологии, гибель богов (судьба богов) и всего мира, следующая за последней битвой между богами и чудовищами.

0

18

Глава 16
Легкая весна севера захмелевшей скромницей мягко ступала по Норвежской земле, незаметно окутывая округу пьяной теплой негой. Сперва казалось, что и вовсе нет ее, весны этой. Но тем и прекрасно пробуждение природы в здешних краях, что не срывается вся живность вдруг в дикий безудержный галоп, а украдкой, осторожно, будто боясь спугнуть зыбкое тепло и бледное солнце, высовывает лишь самый кончик носа, чтоб вдохнуть еще морозный, но уже кружащий голову воздух.
Огромные сверкающие сугробы все так же белели круглыми, на зависть отощавшей за зиму скотине, боками, но теперь были не легкими и пушистыми, как нежный заячий мех, а плотными и сердито-приземистыми, с то и дело подмерзающей корочкой наста и извилистыми рытвинами от талой воды. Нежная трава, едва пробившись сквозь снег, тянула тонкие бледные побеги к солнцу, а оголодавшие животные, чуя скорое раздолье, реже ревели по ночам. Хлесткий жгучий ветер, несущий тьму крошечных льдинок, ранящих кожу не хуже ядовитого инея Эливагара*, сменился кусачими, но не злыми, а задорными переменчивыми ветерками. И люди словно парили над землей. Тяжелый груз страшной, опасной, хищной зимы упал с их плеч, заботы и тревоги покинули головы, тела налились силой. Будет тепло – значит, будет и жизнь: молодая, звенящая как капель и трепещущая ранней пичужкой; буйная, яркая, сумасшедшая, с полными песен душами и неугасимым пламенем в сердце. Выстоял холод – все нипочем! Так думали несгибаемые жители северной страны. Так думала и вступившая в самую дивную пору, когда лицо свежо и прекрасно, стан тонок да ладен и походка легка, Ингигерд. Только вот не сбылись мечты-чаянья.
Грубый ревущий огонь жадно пожирал крохотный домик на краю селения. С треском и тихим свистом обращалось в прах дерево, осыпалась красноватой пылью скрывавшая щели глина, и даже камень не выдерживал натиска: глухо бряцал и покрывался трещинами. Густой дым столбом поднимался ввысь и плавно расползался по небу тонкими колышущимися струйками, будто волосы утопленницы. В этом дыму и пламени исчезала вся нехитрая жизнь Ингигерд: небогатый, но надежный кров, старая, но крепкая мебель, рубахи, платья, передники, кухонная утварь, милые украшения… все, что родители оставили, да после их смерти сами нажили.
Но это было такой ерундой, незначительной, вовсе недостойной внимания мелочью, глупостью, в сравнении с кричащей от ужаса и боли Свандис, запертой внутри. Срывающийся, отчаянный вопль кромсает нутро глубже медвежьих когтей и волчьих клыков, выворачивает душу, заставляет Ингигерд кидаться вперед, не замечая боли и слез, текущих не одинокими каплями, а сплошным потоком.
- Нет! Нет! – голос вибрирует от сбитого дыхания и непривычной для горла высоты звуков. – Сван! Нет!
Сильные твердые руки Лодина крепко сжимают тонкие плечи, под плотной тканью шерстяной сорочки уже наливаются темные синяки, земля под ногами Ингигерд разворочена от силы, с которой девушка вдавливает пятки, рвясь к сестре. Лодина и самого бьет крупная дрожь – удерживая Ингигерд, он спасает ей жизнь, но чувствует себя при этом палачом.
- Пустите, пусти! Сван… Нет! – острым клинком по обнаженному телу, каленым железом по живой плоти отдается полный безысходности крик. – Нельзя… так… так… Сван!
Все соседи сбежались, стоят, смотрят полными страха и любопытства глазами на пылающий дом. И эта гудящая толпа кажется лишней, неприлично-марающей здесь. Их взгляды словно оскверняют последние мгновения Свандис и ее жилища. Будто они все подглядывали за чем-то тайным, интимным, недозволенным.
Но Ингигерд все равно. Она не видит и не слышит ничего, кроме всполохов пламени и боли сестры. Она нужна Свандис и никак не может понять, почему ее не пускают. Почему боги так жестоки и глухи.
- Свандис! Нет! Сванди… - с оглушающим грохотом стены рухнули, языки пламени на миг взлетели до самых небес и опали, лишь слегка крася руины красновато-рыжим свечением. Все стихло. Голос запертой в огненной ловушке тоже. Дыхание Ингигерд перехватило, грудь словно тугими обручами от бочки сжали, в ушах зазвенело. И едва слышное, уже не мольба, а проклятье: - Нет.

***

Стоя на широком грязном тракте с пятнами серого снега, Ингигерд горько усмехнулась: долгих шесть лет назад она уговаривала Тормода, лишившегося всего, остаться, начать все сызнова. Не получилось. А сейчас стало ясно почему: вместе с прошлым рвется и любовь к тихому родному краю, исчезает способность смотреть вокруг и видеть красоту. Изнутри будто что-то вынимают. Что-то очень важное и нужное. Ты раньше и не догадывался, что оно есть, а теперь чувствуешь: не хватает. Словно твое личное солнце зашло за тучу, и ты знаешь, что уже никогда ему вновь не появиться и не осветить твою жизнь. Пусто и холодно. Стыло и зябко. Но все же крохотная искорка надежды продолжает тлеть в груди: надежды, что где-то там, далеко, за горизонтом, кто-то другой сможет осветить твой путь, поделиться лучами своего солнца. А еще мелькнула грустная мысль, что проклятым всеми богами легче будет вдвоем, коль никто другой не приласкает их своим теплом. Пережить миг боли человек может и в одиночку, жить во тьме – нет.
Поправив веревку от мешка, наискось пересекающую грудь, Ингигерд сжала крохотную деревянную фигурку в кармане и, не оглядываясь, зашагала вперед.

***

Тормод сидел на полу, широко расставив согнутые ноги, и медленно полировал меч конунга. Мягкое сукно плавно скользило по доброму клинку, стирая мелкую металлическую пыль, покрывшую лезвие во время заточки. Чуть сильнее потерев самый кончик, Тормод вытянул сжимающую оружие руку, чтоб солнце упало на блестящую поверхность, и полюбовался игрой бликов. Положил клинок на колени и занялся рукоятью, украшенной темным камнем. На губах Тормода играла довольная улыбка, в глазах светилось черное тягучее счастье. Вот уже боле трех лет он не отходит от Хакона, всюду сопровождает его и даже ночами сон стережет.
Как так получилось, Тормод и сам толком не понимал. Он уже заметил, что в большинстве своем трэллы раздражают Хакона, а он вот – нет. Может, потому что нет в его взгляде загнанности, может, соображает быстрее да делает расторопней. Впрочем, причины не слишком волновали Тормода. Куда важнее результат, ради которого многое стерплено-выстрадано было.
И сейчас вот сидит подле безоружного конунга с острым мечом в руках, а тот расслабленно и бездумно глядит в окно, будто нет опасности в верном трэлле. А между тем, и десятка сердечных ударов не минет, как насажен окажется он на железо так, что только хрипеть сможет, пытаясь урвать воздух дырявыми легкими, да пускать кроваво-слюнявые пузыри перекошенным ртом. Но нет. Что заставляло Тормода держать слово, позволять конунгу жить…
- Не нравится мне это все, - Торир ворвался нахально, шумно, непозволительно расхлябанно и дерзко. Бóльшую наглость источал только Хаконов сыночек. От вида этой лоснящейся твари Тормода неизменно передергивало.
- Что?
- Слухи-слухи, - гигантский, как сын ётунов, Торир грузно опустился на испуганно скрипнувшую лавку, - все слухи… Давно бродят, да недавно шибко сильно шептаться стали…
- О чем? – вяло, будто вовсе без интереса, спросил Хакон.
- О сыне сына Олафа… Олафа Прекрасноволосого… ярла из Дублина.
- И что говорят? И кто?
- Говорят? Что кровь деда яро бурлит в нем, что людей вести за собой умеет, да воин славный. А кто? Кабы знать… думаю, псина островная хвалу хозяину поет… только…
- Только он, гнида, за ярлов прячется так, что не выкорчуешь.
На мгновение Тормод, которого конунг почитал за собственную тень и посему даже не подумал выдворить, замер. «Псина островная»? Норд. Недовикинг со странным говором, которому понадобилось подарок со скрытой смертью Хакону «сосватать». Стараясь водить тряпкой как можно мягче, чтоб не издавать никакого шума, Тормод навострил уши.
- Точно. Только сидеть так нельзя. Покуда твои друзья – еще твои друзья. А у этого говоруна языкастого не долго дело делаться будет… Только, что?
- Прирезать? Тихо, без поединка. Или… - равнодушное до этого лицо конунга расплылось в довольной, маслянистой улыбке, - напротив. Опозорить, обвинить в непотребстве каком… Чтоб все увидели, все призрели собаку.
- Тинг**?
- Да. Лишь… что ему в вину поставить? И кого обвинителем сделать? Не нам же… аккуратно все сделать надо.
Торир расхохотался:
- Об этом щенка своего спроси. Он у тебя шельмец, конечно, знатный, да только проныра хитрющая… такое сообразит, что нам и не привидится.
Тормод мысленно согласился с лестным описанием Эрленда. Как бы ни хотелось сказать, что этот кривляка глуп, словно трухлявый пень, в отсутствии смекалки его было не обвинить.
И в отсутствии обаяния. Тормод вспомнил, какими глазами на него смотрела Ингеборга. Вспомнил, что стало с его сестрой, и рука, оглаживающая меч дрогнула. По изувеченным пальцам побежала кровь. Тонкие потоки жизни, ручейки яда – яда боли и ненависти. Теперь уже не понятно к кому большей: отцу или сыну.

***

Ингеборга довольно льнула к широкой спине ярла Ингольва. Ее пухлые губы влажно блестели ни то от слюны, ни то от масла. Мягкий язычок то и дело показывался между остренькими зубками. Хрупкие пальцы жадно скользили по рукам ярла, ощупывая крепкие узлы мышц через тонкую ткань дорогой рубахи. Не смущаясь пестрой толпы пирующих, Ингеборга терлась о теплый бок и слизывала капли вина с пальцев мужчины, а он, смеясь, вновь и вновь окунал их в кубок, а потом набрал в рот хмельного напитка и шалая Ингеборга пила с его уст.
Когда большая, огрубевшая от меча и весел ладонь сжала круглый упругий зад, показывая всем и каждому: мое, несколько викингов по близости одобрительно замычали. Впрочем, большей части пьяных воинов было все равно.
Осушив еще кубок вина, Ингольв закинул испуганно взвизгнувшую Ингеборгу на плечо и, глядя на мир мутными косящими глазами, двинулся из залы. Ингеборга поскребла ноготками шершавую ткань плотного жилета и нашла в толпе глаза цвета летней листвы. Ее взгляд безмолвно вопил: вот она я, все, все для тебя делаю… все, как ты сказал. А ответом был жаркий взгляд, обещающий яркую, задавливающую восторгом ночь.

***

- О, всеотец! Как ж я ненавижу все эти ваши посиделки… вот вроде и еда хороша, и брага сильна, а тошно от них – страсть! – стряхивая непонятное напряжение, потянулся Торвальд. – Да и ты что-то смурной такой.
- Да, - отмахнулся Норд, - цветочек этот, непорочный… смотреть тошно.
- Цветочек? – Торвальд замер на середине движения и задумался. – А, Тормодова сестрица. Попортили девку, только тут уж ничего не поделаешь…
- А представь, каково оно, Тормоду на нее глядеть-то?
Легкая дрожь прокатилась по телу Торвальда, губы сжались в тонкую ниточку:
- Бррр… даже думать не желаю. Но… нам-то от этого даже лучше, нет разве? Он ж теперича пуще прежнего кхм… к Хакону страстью пылает.
- Гадко все это, мерзко. И мы этим пользуемся.
Торвальд пожал плечами и потянул Норда вперед, краем глаза поглядывая, как забавно тот ежится, сам этого не замечая. Сколько лет прошло, а холод так и остался весомой причиной спать вместе. Отдельно Норд лечь попытался лишь раз – когда поссорились из-за пухлой толстозадой девки с румяными щеками и покатыми плечами. Да так, что Норд еще долго красовался темным синяком с желтоватыми и зеленоватыми переливами под глазом и хромал на правую ногу, а Торвальд еле дышал из-за сломанных ребер. Дрались тогда не в шутку, не балуясь, по-настоящему, как на поле битвы. Хорошо оружие под руку не попалось – может, и не поубивали, но покалечили бы друг друга точно. Они и сами после удивлялись, как обошлось все. Ну, почти обошлось: посуду новую покупать пришлось, да и половину занавесей они разодрали, а остальные просто сорвали. Норд опосля драки той ворох шкур схватил, да на лавку ушел. Всю ночь просидел, дрожа и стуча зубами, а на следующий вечер слег с жаром. Торвальд его травками отпаивал да шерстяными одеялами растирал, так и помирились, сами не заметив.
- Хочешь бросить? – спросил Торвальд, скорее, для порядку, чем действительно надеясь, что Норд ответит «да». И Норд уже привычно мотнул головой, даже не пытаясь объяснять, почему нет – все уже говорено-оговорено на дюжину рядов, все разъяснено. – А что за боров был с ней? – помолчав, решил узнать Тормод.
- Ярл Ингольв. Ну его, - на Ингольва Норду было плевать: преданный своему конунгу, но совершенно тупой, он был одним из немногих, с кем Норд еще не сдружился. Но, скорее, не потому, что не сумел, а из-за того, что не видел в этом смысла. Какой резон тратить время на бесполезного человека?
Дома Торвальд первым делом пошел стягивать нарядные тряпки, а Норд – разводить огонь в очаге. Став совсем близко, так что жар лизал кожу почти болезненно, он блаженно прикрыл глаза и взлохматил влажные холодные волосы. Ухмыляющийся Торвальд в мягких домашних штанах и незаправленной рубахе, ухмыляясь, запустил в Норда комком одежды.
- На-ка, сразу лучше станет, - еле успевший поймать Норд, бросил на Торвальда нарочито хмурый взгляд и начал разоблачаться. - Ты есть-то хочешь али сытый после королевской попойки?
Только снявший штаны Норд поджал губы, пытаясь сдержать смех, и этими самыми штанами огрел Торвальда по спине. Тот подпрыгнул, ойкнул, резко развернулся и, схватив полуголого Норда, не раздвигая занавесей, повалился на лежак, да так, что и ткань сорвали, и до постели недолетели: свалились на пол, а Норд затылком приложился об угол ложа.
- Всех отродий Локи на твою голову! – сквозь смех выдавил Норд, комкая пальцами содранную материю, за которую пытался ухватиться в падении. Торвальд тоже хохотал, вжавшись лбом в грудь Норда и сжимая руками обнаженные бока под задравшейся сорочкой.
- Есть-то хочешь?
- Хочу! – как-то недовольно-обиженно, будто спрашивают только, чтобы не дать.
Красный от смеха Торвальд неуклюже поднялся и подал руку Норду. Тот презрительно фыркнул и встал сам. Торвальд скользнул по его ногам жадно-оценивающим взглядом и потянулся к бедру погладить, но тут же получил неслабую затрещину и отдернул руку. А Норд, с самым достойным видом, на кой только способен голозадый мужик отправился надевать штаны.

***

Проснувшись от вспышки молнии на горячем липком плече, Ингеборга недовольно поерзала и сморщила носик: тяжелый густой запах пота вызывал у нее тошноту. Откатившись от Ингольва, она стала шарить по полу в поисках своей одежды, а, найдя, хмыкнула и бросила на ярла пренебрежительный взгляд. Платье было разодрано, видать, в порыве страсти, только на этом порыв тот и иссяк – Ингольв оказался на редкость паршивым любовником. Пусть не грубым, хотя порой и грубость могла быть предпочтительней – в ней есть свое очарование, но совершенно незатейливым: свалил на лежанку, сам сверху шмякнулся, ноги развел, вставил, попыхтел-похрипел, как загнанная лошадь, промычал что-то, подгреб Ингеборгу под бочок, да и уснул.
Нет, Ингеборга, конечно, на многое ради Эрленда готова, но за эту ночку ему хорошо отплатить придется – будет все, что этот недодал, отрабатывать.
Кое-как натянув драное платье, Ингеборга тихо поднялась и выскользнула из комнаты. Бесшумно скользя по пустым коридорам, она уже хотела повернуть к себе, как вдруг решилась заглянуть в гости.
- Утро доброе, - хихикнула Ингеборга, просачиваясь в темные покои.
Заспанный больной голос устало пробормотал:
- Чего в такую рань? – из глубины, пошатываясь, вышла Тора. За последний год она сильно похудела и как-то осунулась, хотя хуже от этого и не стала, только приобрела какое-то новое, болезненное, надрывное очарование.
- Да вот, похвастаться зашла, - Ингеборга отпустила платье на плече и оно свалилось до талии, на миг обнажив небольшую грудь с торчащим соском.
Тора понимающе кивнула:
- Хороша ночь была?
- Отвратна, - почти жалуясь, протянула Ингеборга, - никакого удовольствия.
- Ну, ничего. Воздастся.
- Этот-то да… Эрленд… ум… мечта!
- Тише ты! – шикнула Тора на расшумевшуюся девушку. - Только уложила. Он и так не спит… а тут еще и погода разыгралась.
Ингеборга дурашливо прикрыла рот ладошками и на цыпочках прошла вглубь комнаты. На постели лежал крохотный мальчик. Даже в темноте он выглядел неестественно бледным и дышал как-то тяжело, сбито. Ингеборга покачала головой и слегка погладила ребенка по щеке, убрала с его лба влажные от испарины пряди.
- Выглядишь замученной, - наконец произнесла она. - Неуж еще не привыкла к бессонным ночам?
- Бессонным? Привыкла. Только… не сомкнуть глаз в объятиях страстного мужа – это одно… а ночь напролет баюкать больное дитя – другое…
- Ты сама его захотела, - жестко шепнула Ингеборга, - никто не неволил, – и вот вроде и насмешка в голосе, и жестокость, только все равно слышится за ними горечь, потому что и сама Ингеборга уже трижды чуяла ребенка под сердцем и трижды обрывала неначавшуюся жизнь.
Тора лишь дернула плечом да улыбнулась:
- Как бы то ни было, он – сын конунга.
- Но ты по-прежнему не жена ему.
- Жена? Хакону? Да сберегите боги!
Ингеборга резко выдохнула и вышла вон.

***

Гроза. Бурная, задорная, игриво сверкающая молниями и заливисто смеющаяся громом весенняя гроза буйствовала на землях Хакона. Осыпая мир крупными каплями дождя и срывая молодые листочки, она кружилась в задорном танце, уверенная в том, что всем в мире так же хорошо, как и ей.
А Тормод в это время сидел, сжавшись на холодном каменном полу в коридоре, и тихо скулил, баюкая руки на груди. Когда пальцы калечили, было больно. Так больно, что сознание мутнело и ускользало, а перед глазами стояли кровавые всполохи. Но почему-то тогда было легче. Сначала глупая, но сильная и смелая гордость заставляла сжимать зубы, а потом милосердная тьма забрала страдающее тело в свои холодные, но уютные объятья. Сейчас же из-за непогоды кости будто сызнова дробили, только теперь боль была не острой, а тупой и тянущей. Она накатывала волнами, давила, заставляла до крови закусывать губу и едва слышно выть, когда сил терпеть беззвучно не оставалось. Эта боль была страшна в своей непрерывности, неизбежности. Она шла откуда-то изнутри, так что казалось: беги, не беги – никуда не денешься.
Сверкнула молния, грохнул гром, и Тормод вцепился зубами в плечо, чтоб не вскрикнуть. На глазах непроизвольно выступили слезы – гадкие и обидные в своей неизбежности: у каждого есть свой предел страданий, которые тело может безропотно выносить, а когда рубеж тот пройден, оно, не оглядываясь на силу духа хозяина, начинает облегчать себе мучения чрез крохотные соленые капли.
Тормод пытался стереть слезинки дрожащими от напряжения руками, как вдруг ему на плечо легла чужая ладонь:
- Грозы, что ль, боишься? – мягкий, слегка удивленный голос. Тормод только затряс головой, а потом, для верности, буркнул:
- Нет.
- Тогда что?
- Все… хорошо.
- Ага, я вижу, - недовольные интонации заставили напрячься и поднять-таки голову, чтоб взглянуть, кто ж вдруг так обеспокоился его, Тормода, состоянием.
Эрленд стоял, слегка склонившись и как-то по-доброму щуря глаза. На раба отца, он, казалось, впервые смотрел без издевки или неприязни, и это пугало.
- Так что случилось? – Тормод попытался дернуться, но пальцы на плече резко сжались, не пуская.
- Руки, - раздраженно выдохнул он и снова попытался отстраниться. Эрленд же нахмурился и, покрепче ухватив запястье, подтянул кисть Тормода к самым глазам, присвистнул.
- Пошли, - дернул Тормода вверх и, не глядя на вялые попытки сопротивления, потащил к себе. – Садись, – непререкаемо.
Тормод опустился на застеленное зеленоватым покрывалом мягкое ложе и прижал руки к груди. Эрленд повозился где-то в углу – вспыхнул и задымил факел, даря неровный мерцающий свет. Эрленд прошел к противоположной стене, которая по-прежнему тонула во тьме, что-то поднял и, вернувшись в круг света, сел рядом с Тормодом, сжимая в руках небольшую крынку с прикрытым кусочком сукна горлышком. Развязав бечевку, он убрал тряпочку и по комнате поплыл смолянистый запах хвои и каких-то трав. Зачерпнув густой тягучей мази, Эрленд толстым слоем нанес ее на изувеченные руки, а потом быстро сложил ладони Тормода вместе и умотал их одеялом. Тормод отстраненно подумал, что отстирать шерсть от жирной мази будет непросто.
- Погоди, сейчас легче станет, - мазь приятно покалывала кожу, теплая ткань согревала суставы. Медленно, но верно боль отступала. – Кто ж тебя так?
- М?
- Пальцы, говорю, кто покалечил? И за что? Сбежать хотел?
- Эм… нет.
- А что тогда?
- Это была месть, - и почему отвечает?
- И что же ты натворил, что тебе так отомстили?
- Я? Тоже пытался мстить.
- Ты? – похоже, сама мысль о том, что раб может мстить, казалась Эрленду дикой. - За что?
- Он украл и отдал на поругание мою сестру.
- С ним должен был разбираться ваш хозяин, - недоуменно пробормотал Хаконсон, а из горла Тормода вырвался сухой, горький смех.
- Да не было у нас хозяев.
- То есть как, не было? Ты что… ты не родился трэллом?
Тормод только головой покачал да стиснул укутанные ладони.
- Не всегда все такое, каким кажется на первый взгляд?
- Ты не трэлл. А я, как видишь, не такой уж и ублюдок, - на скептический взгляд Тормода Эрленд ответил тихим смехом. – Как руки?
- Спасибо. Вполне терпимо.
- Так, хорошо, тогда… - Эрленда прервал стук в дверь. – О… проклятье Локи на мою голову! Подожди.
Эрленд слегка приоткрыл дверь и вышел. Быстро вернулся и, встав перед Тормодом, почесал в затылке.
- Так. Я сейчас должен уйти… Тор всемогущий! Эта похотливая шлюха заездит меня… уф… Ты можешь спать здесь.
- Но…
- Спи. А я пошел. Приставучая рыжая сучка, как же…
Дальше Тормод не слушал. Потому что Эрленд шел к его сестре. Чтоб разделить с ней ложе. Снова захотелось выть, но теперь уже от боли не телесной. Во что этот сумасшедший мир превратил его сестру? Вторая шлюха всей Норвежской земли, так теперь ее звали. И, что самое ужасное, заслуженно. Как, как его маленькая хрупкая Ингеборга могла стать такой? Как? Чем прогневил богов род Тормода, что столько грязи и боли выпало на их долю?

***

Во рту стоял гадкий кислый привкус, голова премерзко гудела. Так Норд не напивался еще ни разу, а все старания Торира. Этот великан еще с самого первого посещения Нордом конунговских пиров норовил подсесть. И ведь ничего не поделаешь, терпеть приходится. А вчера этот ётун-недоросток напоил Норда так, что тот ноги еле переставлял, благо язык свой он контролировал лучше и не сболтнул ничего лишнего.
Но голова болела… а еще плечо затекло. Разомкнув веки, Норд дернулся от резкого света и накрыл лицо ладонями. Потер глаза, разгоняя светлые пятнышки и стирая появившиеся за время сна в уголках желтоватые кристаллики. Повернул голову и замер в немом удивлении: на его плече, тихо посапывая, лежала растрепанная Ингеборга. Скользнув взглядом ниже, Норд дернулся и подскочил: девушка была совершенно голая, только густые волосы слегка прикрывали белые плечи да грудь. В голове словно колокол английской церкви грянул, мир перед глазами заплясал, к горлу подступил тугой склизкий комок.
Усилием воли Норд подавил все неприятные ощущения – не до них. Мысль была одна, лаконичная, но четкая: «неспроста!» Неспроста его вчера напоили. И ночевать оставили неспроста. И с девицей, что уже несколько пиров трется об Ингольва, он проснулся неспроста. Норд уже хотел было встать и уйти, как дверь комнаты, где они находились, распахнулась, и в проеме возник разъяренный ярл.
- Ты!!! – взвыл Ингольв. – Ты украл мою женщину! Это… это…
Тут же подскочила Ингеборга и, состроив испуганно-обиженную мордочку, всхлипывая, кинулась к ярлу.
- Я… Такое не прощают! – продолжал греметь Ингольв. – Она – подарок конунга! Ты посмел… Я буду говорить на тинге!

* Эливагар – в германо-скандинавской мифологии река, протекающая в самой северной части Нифльхейма («темный мир», страна, лежащая в первозданной мировой бездне), чьи воды ядовиты, и, когда они застывают, яд инеем выступает на поверхность.
** Тинг – древнескандинавское и германское правительственное собрание, состоящее из свободных мужчин страны или области. Тинги, как правило, имели не только законодательные полномочия, но и право избирать вождей или королей. Так же на тингах проходили суды. В славянских странах аналогом тинга является вече.

0

19

Глава 17

Глитнир столбами
из золота убран,
покрыт серебром;
Форсети* там
живет много дней
и ладит дела.
(Видение Гюльвы.
Из Младшей Эдды)

    Упрямо сжимая челюсть и стискивая кулаки, так что короткие ногти оставляют кровавые полукружья на грубой коже ладоней, Норд стремительно шел к главной площади. Бредущий следом Торвальд то и дело бросал на него напряженные, полные тревоги взгляды. Несмотря на по-зимнему холодный ветер, лоб викинга был покрыт влажной пленкой испарины, и капли горького пота склизко бежали по вискам и спине.
    Не доходя до площади пары дюжин шагов, Норд остановился и сделал несколько глубоких вдохов. Тряхнул непокрытой головой, хмыкнул, словно сам себе что-то сказал, и, отбросив смущающий душу страх, шагнул в толпу. Обвешанные оружием бонды галдели не хуже торгующих баб на рынке, только голоса их были ниже и грубее. Гомон нередко разбавлялся бряцаньем мечей и секир или глухими ударами щитов.
    Изогнув губы в лихой улыбке превосходства, Норд пробился в первый ряд, заплатив за это множеством синяков на ребрах и напрочь оттоптанными ногами. Торвальду, следующему сразу за другом, путь дался легче, и он остановился за спиной Норда, глядя на судилище поверх лохматой макушки.
    Кое-как пристроив свой клинок, чтоб его рукоятка не впивалась в бедро, Норд удовлетворенно выдохнул и стал рассматривать тех, кто сегодня будет держать его судьбу за горло. В центре площади, окруженные веревкой, натянутой на ореховые вехи, сидели судьи. Четверо разных во всем, от возраста и облачения до выражения лиц, мужчин. Крайним справа был высокий, сухой как истлевшее дерево старец. Его волосы и борода казались легким беловатым свечением, окутывающим голову и плечи. Руки старика тряслись, но продолжали сжиматься на рукояти тяжелой секиры. В голове у Норда мелькнуло, что, видно, внуки приносят оружие деда на площадь, ибо сам он едва ли сможет оторвать топор от земли. По правую руку от старика сидел полный и улыбчивый мужчина средних лет. Его лицо не было отмечено ни мудростью долгой жизни, ни отвагой и безрассудной честностью молодости, и несведущий непременно удивился бы, как вообще оказался он в границе суда. Со второго края вольготно расселся тот, кого бы можно было назвать образцом совершенного викинга, и, если бы людей разводили как животных, он без сомнений стал бы главным быком-осеменителем. Даже сидя он казался высоким и могучим. Несмотря на холодный день, рукава его рубах были закатаны, и бугрящиеся под бледной, покрытой золотистыми курчавыми волосками кожей мускулы ретиво доказывали даже не спорящим, что их хозяин невероятно силен. А вот четвертый судья… Пусть нахальная улыбка уверенного в своей правоте человека и не сошла с лица Норда, но нутро его сжалось в холодный скользкий комок, а после взорвалось ледяными иглами: на голову возвышаясь над бравым молодцом, подле пухлого мужичонки восседал Торир, и его оскал ничуть не уступал тому, что красовался на лице Норда, только было в нем и еще что-то такое гадкое, опасное, острое, наполняющее ярла уверенностью.
    Норд натолкнулся на колкий взгляд Торира, и ярл задорно подмигнул. Ужасно захотелось тут же отвести глаза, но сделать это сейчас — показать слабость. Поэтому Норд смотрит, не обращая внимания на слезы, выступившие от ветра. Торир щурится и слегка покачивает головой, и тут полный судья кладет руку ему на плечо: Ториру приходится отвернуться. Норд слегка расслабляется. Он опять оглядывает толпу и замечает старика Ивара, стоящего чуть поодаль. Это с ним Норд совет держал, как лучше быть на тинге. Тот и мудрое сказал, и помощь предложил. За напутствие Норд поблагодарил, а вот от заступничества отказался — не тот момент, чтоб его проблемы кто другой решал.
    С кряхтением поднялся судья-старик и, тяжело опираясь на секиру, провозгласил трескучим голосом начало тинга. С почти слышимым скрипом он опустился обратно, и в круг вызвали крупного рыжего мужа с серебром на висках, крепко держащего за порядком покрасневшее ухо какого-то юнца. Особо сердитым, впрочем, мужик не выглядел: казалось, он притащил мальчишку на тинг, скорее, в воспитательных целях, чем за реальным наказанием. И впрямь, оказалось, что этот дитя-сладкоежка стащил бочонок меда. Еле сдерживая улыбки, судьи постановили вернуть мед хозяину, а обворованному посоветовали отстегать мальчишку прутом. Красный насупившийся юнец то и дело шмыгал носом и всхлипывал, а когда взрослый викинг, не разжимая пальцев, резко развернулся и пошел прочь из круга, жалобно вскрикнул.
    Потом разбирали еще несколько краж, пару драк и спор из-за куска земли. Все это время Норд подрагивал от нетерпения и волнения, незаметно изнутри покусывая щеку, чтоб отвлечься. А потом в границу суда вошел Ингольв. В этот момент Норду показалось, что у него внутри стрелу спустили с натянутой до предела тетивы — так ему легко стало. Теперь только лететь, только вперед, пробивая все преграды на пути, раня недругов и расчищая дорогу к цели. Главное — в пути не сломаться.
    — Конунг наш, Хакон могучий, повелитель земель Норвежских, в дар отдал мне девицу. Все видели, каждый муж, что приглашен бывает в чертоги конунга, что девица та — моя. Мне, мне принадлежит. И каждый знает, что не должно чужое брать. Да только иноземец этот, что еще и в круг выйти боится, трясется сейчас, небось, как собака, не знаком, видать, с законами нашими, — улыбка на лице Норда стала шире: похоже, пламенную речь с Ингольвом просто-напросто выучили, и вряд ли он будет столь же красноречив, коли заставить его отвечать не заготовленными фразами. — Он взял женщину, ему не принадлежащую, взял прямо в палатах конунга, воспользовавшись его гостеприимством. Сделанное им не только меня оскорбляет! Он попрал то, чем славна Норвегия наша, то, чем сильна страна: властителя нашего, богами благословленного.
    Ингольв замер, тяжело дыша, а Норд вышел из толпы и, легко перескочив через веревку, стал перед судьями.
    — Слышу и я оскорбления в этих речах: в трусости меня обвинить желают, с псиной презренной сравнивают. Да только сам что за мужчина тот, кто за бабой своей приглядеть не может? — викинги захохотали, а на щеках Ингольва появились красные пятна. — Негоже других винить в том, с чем сам не сдюжил, — Норд сделал паузу и как-то так улыбнулся, что народу сразу ясно стало, что сказать хотел он. — Не смей винить в воровстве меня, ибо не вор я. Незачем красть то, что само идет к тебе. И уходит лишь из страха, что хозяин обозлится да накажет!
    На судей Норд не смотрел, может, они и были десницей правосудия, да только правила ей толпа — этим и нравилась Норвегия Норду: ничто не может здесь свершиться без народного одобрения, а управлять многими куда проще, чем одним человеком. Толпа — она глупа. Ей владеет лишь кураж и чувства, нет ни мыслей, ни разума. Вести на смерть орду проще, чем убедить дюжину в сущей глупости.
    — И все же, — с обманчивой ленцой спросил Торир, — есть ли правда в словах ярла Ингольва? Действительно ли ты посмел взять чужую женщину?
    Странное томное ликование наполнило Норда. Доказать подставу он не мог. Да и ни к чему оно ему было. Сказать, что тебе подстроил неприятности конунг, — самоубийство. А вот сыграть на том, что уже долго гложет души людей, — да, правильно. Поэтому Норд и не отрицает, что спал с распутницей Ингеборгой.
    — Чужую? Уж не знаю, сколь вообще принадлежит она кому, — Норд прикрыл глаза. Что ж, он знал, что путь к власти тонет в крови. И сегодня первые капли окропят дорогу эту. — Нет у шлюх хозяев.
    Гул и рокот прокатились по нестройным рядам норманнов. Слыть распутницей — одно. А быть названной так пред толпой, на тинге — смерть. Страшная, позорная, гадкая. Да только не время и не место сейчас Норду думать о спасении продажной девки.
    — Шлюх? — ничего лучше не придумав, громыхнул Ингольв.
    — Серьезное обвинение, — все так же отстраненно проговорил Торир. — Уверен ли ты в словах своих?
    Норд медленно обвел толпу внимательным взглядом, мазнул глазами по судьям и уставился на Ингольва. Ярл вздрогнул. Бледно-голубые кусочки льда подчиняли, замораживали тело и душу. Будто не человек глядел на него, а сам Улль** из Асгарда делами людскими полюбоваться решил.
    — Кто? Кто посмеет перед лицом Форсети зарок дать? Кто поклянется пред Браги***, что знает деву, разделившую со мной ложе, и что чиста она как снег первый? Кто знает Ингеборгу, что в доме конунга живет, и сказать посмеет, что тело ее недоступно и сокрыто от посягательств любых?
    Тишина накрыла площадь. Лишь тихое шуршание одежды да глухое бряцанье щитов еле колебали воздух. Это тоже нравилось Норду: благоговейного трепета перед богами, свойственного англичанам, в викингах не было. Зато страха — хоть отбавляй. Боги норманнов не добрые пастыри. Они не менее своенравны и жестоки, чем люди.
    — Что ж, — раздался тихий треск, — с Ингеборгой разберется тинг. Но снимает ли это вину с тебя?
    — Да, снимает ли это вину за оскорбление конунга? — подал голос Торир. — Описывая падшую женщину, упомянуть его дом.
    Норд набрал в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду с обрыва. Что-то похожее на страх и восторг, владеющие его телом сейчас, он ощутил, когда Торвальд предложил ему сигануть в море с небольшого утеса рядом с громадой Киннаруддена. Опасно, немного безрассудно, но сулит такое, от чего нельзя отказаться.
    — Да разве правда оскорбляет?
    — Что? — подскочил идеальный викинг.
    — Коли конунг сам дев в шлюх обращает, что оскорбительного для него я произнес? — Торир взревел, секира в руках старца дернулась, пухлый судья, округлив глаза, ойкнул, а молодец, потеряв равновесие, шлепнулся на Торира. Тот вскинулся, и Норд испугался, как бы все происходящее не обернулось балаганом. Или чтоб его не прибили на месте. — Коли Хакон может брать чужих жен и дочерей, что такого в том, чтоб приласкать его шлюху? Если терпим покорно мы, когда отнимают то, что и трогать не сметь должны, зачем отказываться от наслаждений, которые сами приходят к нам? — Норд попал по больному. Сказанное им — неслыханная дерзость. Только теперь рев Торира тонет в гуле толпы. Толпы, поддерживающей Норда. На пиры отныне Норду путь заказан, но боле и нет необходимости в их посещении. Он — враг конунга, но любовь народа, пусть не всего, а только этой вот его части, принадлежит ему. — Так скажите, виновен ли я хоть в чем-то, кроме правды? — а еще власть. Хмельная сладость, текущая по жилам вместо крови.
    Торир кричит, пытается доказать что-то, но если Норда слышать хотели, и посему ни одно слово его не ушло в пустоту, то на Торира всем плевать. Ингольв и вовсе забыт.
    Толстячок печально покачал головой и, сняв с пояса рог, подул в него. Перекрыв гвалт, протяжный низкий звук, заставил людей замолчать и слушать.
    — Что ж, ты не виновен в краже. Лишь в наглости и спеси.
    Старец кивает:
    — Думаю, плеть собьет ее.
    Норд вздрагивает, но он доволен. Уйти живым — уже удача. И, стараясь не смотреть на белое как снег лицо Торвальда, он начинает стягивать рубаху.
    А Торвальда трясло. Он… он и просил, и умолял, бросить все, уехать:

    «Торвальд метался по дому, как загнанный в ловушку зверь. Он бесцельно перекладывал подушки и переставлял крынки с горшками. Пару раз принимался тереть стол и чуть не сломал табурет, проверяя крепления ножек на прочность. Норд же сидел на скамье и, скрестив руки на груди, неподвижно следил за ним одними глазами.
    — Видят боги, ты сумасшедший! Опасен сам для себя! Ну какой тебе тинг, коли сам конунг убрать тебя решил? Свяжу. Свяжу и увезу в мешке!
    Норд хмыкнул:
    — Я, кажется, уже говорил, что не баба.
    — Баба? — замер на мгновение Торвальд.
    — Это вы бабам, чтоб не дергались, мешок на голову одеваете.
    — Тор всемогущий! — выдохнул викинг. — Сколько можно, а? Ну почему ты никогда не слушаешь?
    — О, нет. Ты же знаешь, я прекрасно все слышу.
    — Ну, да. Только вот не то, что надо. Норд, — сломленным голосом прошептал Торвальд, — тебя убьют.
    Норд вздохнул, уперся локтями в колени и склонил голову. Зарылся пальцами в волосы и стал нервно теребить пряди. А затем быстро забормотал:
    — Как же ты не понимаешь? А? Ну они же сами мне шанс дали. Шанс говорить так, чтоб меня куча народу слышала. Я ж… быстрее же все пойдет-то. Ежели пройдет все как надо, можно будет Олафу весточку слать. Этот тинг может стать началом краха Хакона.
    — Или концом твоей жизни. Если пойдет как не надо.
    Норд тогда поднял на Торвальда огромные глаза с какими-то неестественно большими и темными зрачками:
    — Просто верь в меня».

    И Торвальд верил. Вот прямо сейчас, глядя, как Норда за запястья привязывают к толстому шершавому столбу, верил. И когда коренастый викинг со шрамом, превращающим нос в отвратительную кривулину, и рассеченной верхней губой отвел руку, замахиваясь, верил. Но стоило плети горько зажужжать, рассекая воздух, он зажмурился. Крепко-крепко, до белых пятен перед глазами. Поэтому он не видит, как Норд вздрагивает от жалящего удара, который оставляет на спине толстую багровую полосу. Как сжимает зубы, чтоб даже не застонать: стон — это слабость. Викинги не признают слабых. Хочешь быть вожаком — не смей ныть. Ты должен быть сильнее боли. Поэтому Норд молчит. Второй удар приходится чуть ниже первого, третий — пересекает первые два, и на местах скрещения кожа лопается и выступает кровь. Еще несколько раз свистит плеть. Еще несколько раз она звонко хлещет по телу. Ранок становится все больше и больше, и вот уже спина блестит от крови. Держать голос под контролем все сложнее и Норд прикусывает губу. Еще через пару ударов по подбородку начинает бежать алая струйка.
    Исполняющий приговор на мгновение опускает руку и трясет кистью, сгоняя напряжение, а Норд судорожно хватает воздух открытым ртом. И еле успевает сомкнуть губы, чтоб не выпустить крик. А это сложно. Видать, палач решил, что хватит баловаться и пора за дело браться всерьез. Норду кажется, что он врезался в солнце: вспышка боли и яркого света накрыли его с головой. На мгновение в ране показалась белая кость — ее тут же скрыла кровь.
    Следующий удар, как ни странно, привел Норда в себя. Он снова мог думать, хоть и как-то заторможенно. В голову настойчиво лезли изодранная в клочья спина Торвальда и отвары Годивы. Теперь кожа Торвальда зажила, и ночами Норд часто ласкал жгуты шрамов: руками, губами, языком. Загладить, зализать прошлое. Вымолить прощение за грехи деда.
    Мелькает дурная мысль, что теперь Торвальд будет так же тереться о следы порки. Ну, не прямо сейчас, конечно. И вообще не скоро — такое за один день не заживет.
    В полубреду Норд и не замечает, когда все закончилось. Просто вдруг веревки перестали удерживать запястья, и он чуть не повалился. Но устоял. Вместе со свободой вернулся и разум. А еще боль, от которой почти удалось сбежать.
    Должна была болеть спина, но почему-то горело все тело. Норд тряхнул головой и медленно провел ладонью по лицу, смазывая пот и кровь. Стало только хуже.
    Найдя в толпе Торвальда, явно желающего броситься на помощь, Норд остановил его взглядом и, прокашлявшись, тихим, но твердым голосом произнес:
    — Я надеюсь, все удовлетворены.
    Слегка шатаясь, он подошел к границе суда. Опершись на веху, Норд перевалился через веревку и двинулся дальше. Викинги уважительно расступились.
    Лишь уйдя от площади на почтительное расстояние, Норд позволил себе упасть. Впрочем, до земли он не долетел — хорошо, когда есть руки, всегда готовые подхватить.

__________
* Форсети — древнескандинавский бог правосудия, справедливости, третейского суда и примирения, чье имя означает «председательствующий»; успокаивает любые раздоры; другими словами, он основной миротворец. Он разрешает все сомнения с такой любовью, что все, участвующие в споре, неизбежно примиряются. Глитнир — его небесные чертоги.
** Улль — бог зимы, снега, охоты, стрельбы из лука.
*** Браги — бог поэзии и искусства. Его обычно изображали бородатым стариком с арфой, а его именем скрепляли торжественные клятвы, произносимые над так называемой Чашей Браги.

0

20

Я бью все чудеса оптимизма, продолжая надеяться на комментарии?

0

21

Глава 18

Толпа — это сборище купленных шлюх,
Где каждая мнит из себя королеву…
Но не разорвать им порочный тот круг!

В орущей толпе — каждый праведник глух,
И все собрались, жаждя хлеба и зрелищ,
суровый палач — это брат им и друг…
("Казнь" Соколовская Аля)

           — Нет! Пустите! Куда вы меня тащите? — дикий визг Ингеборги отражался от каменных стен коридоров и усиливался эхом. — Пустите! Пустите меня! Нет! Не хочу!
           — Закрой рот, — один из волочивших Ингеборгу мужчин раздраженно ударил ее по макушке. Голова девушки дернулась, клацнули зубы, прикусывая губу, солоноватый привкус крови наполнил рот. Ингеборга жалобно всхлипнула и, потрогав ранку языком, рванулась с новой силой. Ей удалось освободить одну руку, она тут же ударила ею, царапая лицо второму викингу. Тот, растерявшись, на мгновение ослабил хватку, и Ингеборга кинулась бежать в глупой надежде спастись. Однако уже через пару ударов сердца, она чуть не упала из-за резкого рывка и боли в затылке: ее поймали за косу. Взвыв, Ингеборга вновь принялась лягаться и верещать, но ее конвоиры, похоже, уже устали, поэтому лишь синхронно покачали головами, а потом один из них — тот, что теперь был с расцарапанной рожей — хлестко ударил ее по щеке. В ушах Ингеборги зазвенело, глаза на мгновение заволокло тьмой, а силы как-то резко оставили тело.
           — Пшли, — прошипел викинг и подтолкнул девушку вперед. Затравленно оглядевшись, Ингеборга сделала первый неловкий шаг, споткнулась и, беззвучно залившись слезами, шаткой поступью двинулась к выходу. Оказавшись на улице, она оглядела пеструю галдящую толпу широко распахнутыми в удивлении покрасневшими глазами. Такой кучи народа она в жизни не видывала: воины, крестьяне, хмуро качающие головами, смешно укутанные крикливые дети, тычущие в нее тоненькими грязными пальцами, причитающие бабы с руками, упертыми в бока, и смесью осуждения и сочувствия на покрасневших от ветра лицах.
           Норманны — жестокий народ, падкий до кровавых зрелищ. Вот вроде и закон давно введен, всякие зверства попирающий, и кровная месть отменена… И тинг ведь признал, что да, дескать, с умом-разумом к разбору дел всяких подходить надо. Да только так издревле повелось: чуть казнь какая — все, кому дойти недалече, соберутся. А то и не одни горожане, но и жители окрестных деревушек, коли загодя оповестят их сплетники. Вот и стоило только вéсти, что девицу Ингеборгу, обвиненную в распутстве да блуде, казнить за деяния грязные будут — что вороны на полусгнившие трупы поналетели.
           — Шлюха!
           — Развратни!..
           — Глаза бесстыжие!
           — Шлюха!
           — Глянь, как выряди!..
           — Дрянь!
           Выкрики накладывались один на другой…
           — Тварь продажн…
            …сливались в жуткий гул…
           — Как только земля но…
           …окружали Ингеборгу, давили на нее…
           — Шлюха поганая!
           В голове зашумело, горло перехватило, стало трудно дышать, и Ингеборга осела на землю. В темноте тепло и уютно. И, главное, совсем-совсем никого нет. И ничуть не страшно.
           В себя Ингеборгу привело ведро ледяной воды, выплеснутое на нее каким-то добряком. Легкое открытое платье, и так не предназначенное для прохладной весны, моментально промокло, и Ингеборгу начало бить крупной дрожью. Пухлые губы посинели, подбородок некрасиво сморщился и затрясся. Не чувствуя ничего кроме холода, Ингеборга позволила вздернуть себя на ноги, а затем отстраненно смотрела, как ее руки привязывают к жидкому хвосту пегой кобылки. Звук рвущейся ткани вызвал, скорее, удивление, чем ужас, а холодный ветер, загулявший по обнажившейся спине, заставил зябко повести лопатками.
           Кобылу хлопнули по крупу, и, укоризненно заржав, животное угрюмо побрело вперед. Ингеборгу дернуло, и она, неверяще глядя на свои запястья, последовала за лошадью. Сначала ситуация казалась просто глупой и дикой: она, в мокром и грязном платье, разорванном на спине, с растрепанной косой и слипшейся от воды челкой, которая нездорово холодила лоб, с красными опухшими глазами, искусанными дрожащими губами, все еще горящей от удара щекой, бредет, привязанная к хвосту жалкой лошаденки. Это совершенно не поддавалось осознанию. Так… так просто не может быть. С кем угодно подобное может произойти, но не с ней, не с Ингеборгой.
           Первый удар стал неожиданностью. Ингеборга даже не закричала. Только оглянулась, осуждающе глядя на совершившего столь недостойный поступок. Только вот даже понять, кто же именно сделал это, не получилось — толпа расступалась перед кобылой и сразу же смыкалась за ней. Следующий удар вызвал возмущенный возглас. Еще удар — попытка вырваться, кобыла, которой не нравится, что ее дергают за хвост, взбрыкивает, Ингеборга чудом избегает удара копытом в грудь. Кто-то заливисто хохочет, остальные подхватывают, а Ингеборге становится жутко обидно — зачем они над ней смеются? Как можно потешаться над чужой болью?
           Ингеборгу таки выводят со двора, и она оказывается на улице — самой широкой в городе, той, что соединяет жилище конунга и центральную площадь. Люди больше не обступают Ингеборгу вплотную, теперь они жмутся к домам, оставляя приговоренную с безразлично бредущей лошадью в центре. Но почему-то так — еще страшнее.
           Первый камень — почти не больно, как тяжелой ладонью по ягодице огрели. Да и второй тоже, хоть и пришелся на голую спину. Просто Ингеборга уже так замерзла, что тело будто омертвело. А вот попадание в локоть оказалось куда хуже — в руку словно раскаленные штыри вместо костей вставили. Камни сыплются градом, и Ингеборга начинает кричать. Загнанно, глухо, захлебываясь воздухом:
           — Хватит, не надо, я… я… я же ничего не сделала… Остановитесь, не надо! — хочется закрыть голову и шею руками, но не получается. Ингеборга склоняется, почти утыкаясь лицом в зад кобылы. — Боги всемогущие, спасите! За что?! Фрейя-покровительница, что совершила я? Не надо. Прошу вас, не надо! — сил больше нет. — Эрленд! — громко, звонко, на грани срыва. — Эрленд, спаси меня!
           А народу смешно — шлюшка зовет одного из своих мужиков. Такая смешная, кому она вообще нужна? Крупный камень, один из тех, что так любовно собирали люди, перед тем, как прийти на казнь, врезается в колено, и девушка заваливается, лошаденка дергается, и, окончательно потеряв равновесие, избитая Ингеборга падает. Кобылка равнодушно продолжает идти, Ингеборга силится встать, но не выходит. Она волочится по земле, до кости стирая колени.
           — Эрленд, пожалуйста, Эрленд, забери… Эрленд!
           Мощный удар по ребрам, хруст ломающихся костей, боль, лишающая разума. Еще пара таких же попаданий, и Ингеборга перестает даже пытаться встать — она обвисла на руках, склонив голову и прикрыв глаза. Время от времени лошадь задевает ее подкованной ногой, и тогда невнятное бормотание сменяется тихими охами. Лохматая рыжая макушка мотается в такт шагам кобылы, босые пятки подлетают вверх на рытвинах и кочках.
           — Почему? Я… я была хорошей… Зачем? Нет… это сон… Так тяжело дышать… Проклятье Локи, я, наверно, сейчас такая страшная… как же я покажусь Эрленду на глаза? Ну, как? Больно… рук не чувствую… Тора — гадина… Ой! Коленка… Эрленд, я люблю тебя… Холодно… вот бы мне сейчас одеяло… Эрленд…
           Так Ингеборга «въехала» на городскую площадь. Жалкую, дрожащую распутницу отвязали и попытались поднять, но сама она на ногах больше не стояла. От платья остались одни ошметки непонятного цвета, едва прикрывающие грудь и бедра. Полуоторванный подол спутался у щиколоток. Голые коленки покрыты толстым слоем кровавой грязи. Обнаженные спина и руки испещрены красно-лиловыми синяками и черными точечками подсохшей крови. Взгляд рассеянный, мутный. Губы запекшиеся, искусанные, непрерывно движутся в несвязном бреду. Волосы уже не горят огненным ореолом вокруг головы, а торчат во все стороны тусклыми слипшимися прядями.
           Ингеборгу толкают в центр неровного круга из довольно улыбающихся людей. Бессердечные глупцы, они не чувствуют ни жалости, ни скорби по пропащей девчонке. Хотя… вероятно, есть такие, кому подобная дикость не по душе, да только они и не придут глазеть. Но и не попытаются спасти.
           Удар о землю на мгновение проясняет разум. Последний всполох чистого сознания рождает слезы на бледном худом лице. И, задыхаясь от холода и боли, Ингеборга шепчет:
           — Тормод…
           — Еще любовничка вспомнила, — гогочет кто-то в толпе. Но Ингеборге все равно. Уже — все равно. Телу холодно, а внутри тепло, от стоящей перед глазами улыбки брата.
           — Прости. Люблю тебя. Очень.
           Тонкое тело еще долго бьют и ломают. Похоже ли на человека то, что остается? Не слишком. Просто грязная куча мяса и обломков костей. Люди жестоки. Конечно, лишь до тех пор, покуда зверства не коснутся их самих. Да только… никто не думает об этом наперед.

***

           — Нет! Пустите! Куда вы меня тащите? — крик сестры рвал душу на части. Ярость застлала глаза. Плевать на все: на договоренности, на месть, на поруганное имя рода и холодное равнодушие, с коим смотрела на него Ингеборга последние годы. Плевать на то, что поздно оно уже, спасать-то. Смотреть и ничего не делать — попросту невозможно. Проклятый палач ударяет Ингеборгу, и всякая осторожность улетучивается — с тихим рыком Тормод кидается вперед, но его останавливают: одна сильная рука обхватывает за талию, предплечье второй давит на горло.
           — С ума сошел? — злой шепот на ухо.
           — Пусти, — хрипит Тормод.
           — Идем, — руки тянут, Тормод борется, шею сдавливают сильнее и сильнее, воздуха начинает не хватать, — давай же, шевелись. Нечего тебе на это смотреть. Ты ничем ей не поможешь… идем же…
           Брыкающегося и сопротивляющегося Тормода тащат по темным коридорам. Когда он начинает бороться сильнее, его ноги с тяжкими вздохами отрывают от пола, а порой несильно пинают.
           Дверь в свои покои Эрленд открывает, наталкивая на нее Тормода, после чего с силой ударяет его в грудь, так чтоб отцовский раб повалился на лежанку, и, устало выдохнув, запирает комнату на засов.
           Упав, Тормод вжался лицом в колючую шерсть одеяла и протяжно завыл. Хотелось… хотелось, чтоб его разбудили и сказали, что все это — смерть отца, похищение Ингеборги, рабство, страшная сцена готовящейся казни — просто кошмар, морок. Проснуться в родном домишке на краю деревни, увидеть на столе резак и незаконченную фигурку, хмурого Эрика, точащего секиру, и смеющуюся Ингеборгу.
           Лежак скрипнул, прогибаясь под весом Эрленда, шершавая ладонь легла на лохматую макушку.
           — Тише, тише… все, — пальцы Тормода сжались на покрывале. — Сейчас погодь, — не вставая, Эрленд дотянулся до мешка, валяющегося на полу, и, запустив в него руку, выудил плоский кожаный бурдюк. Вытянув пробку, он потрепал Тормода по волосам:
           — На-ка, выпей.
           Тормод поднял голову, посмотрел на Эрленда совершенно сухими, но какими-то горячечно блестящими глазами и послушно взял флягу. Внутри оказался зимний эль — напиток дорогой, но крепкий. Тормод закашлялся, отхлебнул еще, протянул флягу Эрленду, но он лишь покачал головой и, упершись кончиками пальцев в дно посудины, прижал горлышко к губам Тормода. Тот сделал пару глотков и отвернулся. Ярость ушла, выжженная алкоголем. Осталась лишь холодная пустота, заставляющая дрожать в ознобе. Весь мир казался далеким, даже собственное тело ощущалось чужим.
           Эрленд качнул головой:
           — Спи, — Тормод непонимающе моргнул, — спи. А проснешься — все уже кончится.
           Тормод послушно лег, но уснуть, конечно же, не сумел, хотя и бодрствованием его состояние назвать нельзя было. Эрленд все так же сидел рядом, перебирая рыжие пряди. Глупый-глупый раб… или все же не раб? Не похож на трэлла ни лицом, ни духом. Он… его не хотелось бить, ломать, калечить, чтоб заставить… а что, собственно, заставить? Эрленд и сам не знал, за что порой забивал рабов. Видел только, что в них словно чего-то не хватает, а у Тормода оно есть. И чего он за девицей этой погнался? Красивая, шельма, но пустоголовая. А этого вон колотит так, что зубы стучат. Влюбился он в нее, что ли? Не похоже… Впрочем, очухается — расскажет.
           Эрленд пятерней отвел волосы со лба Тормода и увидел, что по его лицу бегут ручейки слез. Сделалось как-то жутко: нет, Эрленду по-прежнему было ничуть не жаль надоедливую распутницу, но вот плачущий мужчина… есть в этом что-то страшное, дикое. А еще… где-то кольнул вопрос: «заплачет ли кто-то так же обо мне?»

***

           Проснувшись, Тормод пару раз сонно моргнул и потянулся. Голова тупо ныла, мышцы затекли.
           — Пить хочешь? — тихо спросил из темноты сидящий на полу Эрленд.
           Тормод пожал плечами и сел. Было тоскливо и неуютно. Не дождавшийся внятного ответа Эрленд заговорил:
           — Почему? — вопрос заставил вздрогнуть.
           — Что?
           — Почему ты так хотел ее защитить? — Тормод рвано, словно преодолевая чудовищное сопротивление, вдохнул, но по-прежнему молчал. — Любил ее? Эта… она и с трэллами спала? Или, наоборот, была тебе недоступна?
           — Сестра, — сипло, убито.
           — Что?
           — Родная сестра, — уже громче, но все равно сломленно.
           — Да… как…
           — Помнишь, меня покалечили за попытку мстить? Я украл дочь ярла, который похитил Ингеборгу для твоего отца, — что ему будет за эти слова? Чем обернется признание? Неважно. Все неважно. Потому что пока он лежал в забытьи, его сестру убили. И, скорее всего, уже сожгли тело. Точнее то, что от него осталось. Нет теперь Ингеборги. Странно. Он давно уже смирился с этой мыслью. Еще четыре года назад, отправляясь искать Виглика, он был уверен, что его цветочек уже сломлен. А вот встретив Ингеборгу живой… он задышал легче. И прощаться повторно не было сил. Пусть за все то время, что прожил Тормод у Хакона, и пары слов она ему не сказала, пусть уже и не была той невинной девочкой, что оберегал он столько лет. Но глядя на родное лицо, он мог терпеть что угодно. А теперь даже мести не хотелось.
           — Ты здесь, чтоб убить отца?
           Тормод усмехнулся:
           — Сам меня прирежешь или позовешь воинов конунга?
           — Зачем?
           — Не собираешься его защищать?
           — Это не мое дело.
           — Он твой отец! — удивился Тормод.
           — И что? Он просто когда-то взял мою мать. Просто из похоти. А она понесла.
           — И все же…
           — Ты видел Эрика?
           Тормод сначала мотнул головой, а потом опомнился, что его не видно, и отозвался:
           — Нет. Кто это?
           — Вот видишь… ты ж почти всегда при отце, а его не знаешь. А вот с Торой, я полагаю, знаком.
           — Ну…
           — Эрик — ее сын. И мой кровный брат. Как видишь, Хакону на него плевать.
           — А тебе?
           Эрленд потерялся.
           — Я… я захожу к нему иногда. Он… милый мальчик.
           Тормод задумался. Эрленд тоже замолчал. Странная тишина: она и не гнетет, но нет в ней и легкости, нет единства. Просто два человека. Отдельных, ничем не связанных. Молчащих о своем. Тормод пытается задушить боль. Или разжечь гнев. А еще лучше просто забыть. Все. Эрленд… Эрленд думает о брате, худом болезненном ребенке, смотрящем на него огромными блестящими глазами и смешно зовущим «Элент». Эрленд всегда был при семье, но сам по себе. Его считали и капризным ребенком, и шутом, но это были лишь глупые маски: как бродячий артист красит лицо пред выступлением, так и он менял себя под ситуацию. И жил свободно. Но сейчас нечто тихое, но светлое, редко подающее голос, вопрошало: «А ты вот так смог бы? Смог ради брата себя забыть?» Эрленд знал, что нет, не смог бы. Но ведь необязательно же так, до конца, можно просто, слегка… поддержать?
           — Значит, ты не собираешься меня выдавать? — хрипло уточнил Тормод.
           — Нет, — Эрленд покачал головой, пусть собеседник и не мог увидеть. — Погоди, сейчас воды дам. Только огонь зажгу.
           — Не надо, — остановил его Тормод, — не гони ночь.
           Приподнявшийся было Эрленд опустился обратно.
           — Будешь дальше служить отцу?
           — Буду.
           — И убьешь его?
           — Постараюсь.
           — Что ж… наверное… удачи? — с сомнением, скорее, спрашивая, чем действительно желая, протянул Эрленд.
           — Не желай. За такое боги и проклясть могут.
           — Боишься их?
           — Я уже проклят. Всю мою семью прокляли уже давно.
           — А ты мстишь? Почему просто не забыть и не уйти?
           — Поздно уходить, когда на тебе рабский ошейник, — горько ответил Тормод.
           — А если его снять? Давай, я могу. Выведу тебя на окраину города, сниму ошейник. А дальше… вряд ли кто заподозрит в тебе беглого трэлла. Твоя жизнь будет зависеть лишь от тебя. Иди куда пожелаешь, делай что хочешь. Давай! — жарко, возбужденно предлагал Эрленд. — Все — одним махом. Прошлое, горе, неволя… Хочешь?
           Тормод закрыл глаза и представил. Он хотел забвения? Глупец. Или просто поддался слабости. Нет. Забыть невозможно.
           — Не хочу, — быть может, он еще пожалеет об отказе, быть может, захочет вернуть эту возможность. Однажды. Но не сейчас.
           — Но… почему? — удивился Хаконсон.
           — Возможно, чтобы понять это, надо самому походить в ошейнике.

0

22

Глава 19

Тонкие лучики солнца игриво скользили по грязному двору с островками серого снега. На темных мокрых ветках задорно зеленели чуть проклюнувшиеся нежно-зеленые листочки, ополоумевшие птицы щебетали свои любовные песни, а воздух благоухал весельем. Вот вроде и жижа одна под ногами еще, и лед с зимы не растаял — а все равно будто праздник на улице. Легко-легко на сердце, и в глазах счастье.

Только на лице Норда, мрачно взирающего на улицу из узкого окошка, не было ни радости, ни веселья. Лоб нахмурен, между бровей глубокая складка, губа закушена.

— Черт, — вырывается еще английское ругательство, когда тонкая корочка на едва поджившей губе лопается. Норд раздраженно вытирает тыльной стороной ладони подбородок и почти обиженно смотрит на красные разводы. Нервно дергает рукой и трет кулак о штаны.

За последние дни пачкаться в крови надоело почти так же, как и пялиться в ненавистное окошко. Хочется бежать, драться, бороться… а приходится сидеть или вообще лежать закутанным в кучу тряпок и подставлять спину под вонючие примочки и мази. Тяжелый маслянистый запах преследовал Норда во снах и вызывал жуткую головную боль днем. Ему казалось, что от его волос и кожи еще долгие годы будет нести лечебными травами.

Спина затекла, и Норд потянулся, разминая мышцы. От излишней подвижности пара ран снова закровили, и Норд ощутил, как по коже потекла влага. Надоело. Как же надоело. Вот сейчас рубашка прилипнет, потом будут отмачивать ее, опять потревожат вспоротую кожу… Надоело.

Норд расстроенно вздохнул и шлепнулся животом на лежак. Самым обидным было даже не паршивое состояние тела, а полная невозможность действовать. После тинга пришлось скрыться во владениях Ивара, чтобы обозлившийся конунг не рискнул просто и незатейливо прирезать их в собственных постелях.

На лице Норда сама собой появилась улыбка: пусть теперь и приходится прятаться, зато какая лепота в городе! Конунг зол. Народ зол. Недовольство растет. А казнь Ингеборги… Норд усмехнулся: Хакон хотел, чтоб люди выплеснули свое негодование на нее. И они выплеснули, да. Только пока сами не поняли, что натворили. А будет надо — Норд им расскажет. И никто ведь не вспомнит, что это он назвал прилюдно девушку шлюхой, нет. Думать будут о том, что развратил ее конунг. И он же казнил.

Тихо хлопнула дверь, скрипнула доска под тяжелой ногой.

— Я отвар принес, — Норд издал неопределенный протестующий звук, но сел. Тормод поставил на пол глиняную крынку и протянул руки, чтоб помочь с рубашкой. — Опять губу растревожил, — буркнул викинг и, наклонившись, лизнул поврежденное место, смывая коричневато-соленые пятна. Норд вздрогнул и потянулся было поцеловать, но Торвальд отстранился. Норд обиженно скривился.

— Ты больной, — отрезал Торвальд.

— Я скоро стану сбрендившим, — Норд скорчил гримасу и вылупил глаза.

— Это будет весьма прискорбно, — печально отозвался викинг, опускаясь на постель.

— А кто виноват?

— Тот, кто решился идти на тинг вопреки разумным словам?

— Тот, кто вопреки другим, но не менее разумным словам, относится ко мне как к умирающему? — Норд сжал в кулаке волосы Торвальда и, угрожающе прищурившись, прижался своим лбом к его. — Я уже не могу просто сидеть.

— Ляг? — предложил Торвальд.

— Только с тобой.

— Дурень, — попытался отодвинуться Торвальд, но, зашипев от боли в затылке, остался на месте, — у тебя ж на спине живого места нет. Тебе двигаться-то не стоит, а ты…

Устав от однообразной болтовни, Норд чувствительно цапнул Торвальда за подбородок. Удивленно взглянул на следы собственных зубов и лизнул пострадавшее место.

— Ты, кажется, хотел меня раздеть.

Торвальд усмехнулся и, подцепив край рубахи, осторожно потянул ее вверх. Увидев на ткани непросохшую кровь, он укоризненно покачал головой. Норд легкомысленно тряхнул волосами и потянул завязки штанов, взглядом указывая Торвальду тоже раздеться.

Через пару мгновений обнаженный Торвальд сидел напротив Норда и смотрел на него глазами, полными смеси жалостливого «что ж ты делаешь-то?» с насмешливым «и что дальше?». Кое-как справившийся со штанами Норд обнял норманна и прошептал в самые губы:

— Либо ты целуешь, либо я кусаю.

Торвальд пожимает плечами и целует. Только вот от зубов это его не спасает — Норд остервенело царапается и вгрызается во все, до чего только может достать: шея, плечи, спина, скулы — все покрывается крошечными синяками и ранками. Норд почти рычит, а Торвальд удивляется такому напору и сдерживает собственные порывы.

— Вообще-то больно, — бормочет он, когда Норд, прихватив зубами мочку его уха, с силой тянет.

— Да ну? Ты ж за меня волновался, — удивился-возмутился Норд.

— А если, — Торвальд нависает, придавливая к постели, — я тебя сейчас опрокину, как будет?

Норд хохочет, выворачивается и становится на четвереньки. Торвальд непонимающе смотрит на него и начинает трястись от смеха:

— Тор всемогущий! Как шавки дворовые, что ль?

Норд чуть прогибается в спине:

— Да давай уже. А то я скоро завидовать Иваровым псинам начну!

— Ты ненормальный, — почти восхищенно отозвался Торвальд, глядя на откляченный зад, и осторожно опустился сверху.

Столько лет вместе… Казалось бы, все должно давно надоесть, как у охладевших друг к другу супругов. Все давно знакомо, давно привычно. Чужое тело понятней чем свое, чужие вздохи, стоны, крики — как песнь собственного сочинения. Каждый звук, каждую интонацию наперед знаешь — но, почему-то, все равно сладко. И даже царапины соленый пот сладко щиплет. И где-то глубоко, между бешено бьющимся сердцем и пульсирующими в удовольствии чреслами, сидит непоколебимая уверенность — так будет всегда.

— Что нового в городе? — поинтересовался Норд после, ощущая, как по воспаленной коже скользит влажная тряпица.

— Да… так же. Чуть тише только стало.

Норд снова закусил было губу, но, чуть коснувшись зубами ранки, вздрогнул и тряхнул головой:

— Про Хакона что слышно?

— А ничего, — пожал плечами Торвальд, — тишь да гладь. Ушел в Медальхус да там и сидит. Только вот…

— Что?

— Торир.

— С ним чего приключилось?

— Его в порту видели: суда снаряжает.

— Куда? — тут же насторожился Норд.

— Кто-то говорит, что хочет ярл пощипать германцев, кто-то — англичан, — доложил Торвальд, — но прошел и слушок, что в Дублин.

— Дублин? — чуть не перевернув крынку с отваром, подпрыгнул Норд. — Это же… это же… Он забирает много своих людей?

— Кажись, два драккара.

— Жаль, — глаза Норда забегали по комнате, — но… в Дублин… Да! Решили, коли меня тут не достали, убрать его там. Уничтожить первопричину своих бед. Что ж, мудро, мудро…

— Нам что делать надобно? Иль пока не шевелиться?

— Нам? Да… ты там понежнее, а? — передергивает лопатками Норд. — Больно ж!

* * *

Убедившись, что сын уснул, Тора приподнялась на постели и выглянула в окно. Яркая круглая луна, прекрасная в своем серебряном сиянии, насмешливо светила на темных небесах. Горделиво поблескивая круглыми боками, она затмевала звезды и издевательски вопрошала у Торы: «Как стала ты такой?»

Женщина опустилась обратно на ложе и отвернулась к стене — она не знала, как ответить луне. Не понимала, как могла потерять свое очарование. В какой момент стала глупой приживалкой в доме конунга.

Эрик захныкал во сне, спинывая ногами одеяло. Тора прикрыла глаза и прижала мальчика спиной к своей груди. Тот еще пару раз всхлипнул и затих. Зарывшись пальцами в пушистые волосы, Тора уткнулась носом в лохматую макушку, пахнущую молоком и хлебом — такой мягкий, детский аромат.

Нет, нельзя так, нельзя. Ради сына, ради Эрика, она должна вернуть влияние на конунга. И она вернет.

Переезд в Медальхус настораживал. Хакон неспроста решил поселиться в стороне от города. Он был напряжен и напуган. С момента казни Ингеборги он вел себя странно. Точнее, это началось чуть раньше. Надо бы узнать.

Ингеборга. Глупый Огонек. Сиял-сиял да весь выгорел, пепла не осталось. Но… это жизнь. Тоже могло быть и с Торой. Остается лишь вздохнуть, пожалеть да забыть.

Ночную тишину прорезал дикий визг. Эрик подскочил и вжался в мать. Та мысленно прокляла крикливых дур. Чмокнув мальчика в лоб, она встала и подошла к двери. Приотворив ее, Тора выглянула из комнаты. Два здоровых мужика тащили молодую, извивающуюся, как змея, женщину. Тора выругалась и хлопнула дверью. Очередная шлюха в постель Хакона. Может, чья-то дочь, а может, и жена. Без разницы. Пусть сегодня конунг еще раз развлечется, а завтра он вспомнит, что значит делить страсть с настоящей хищницей.

* * *

Эрленд тоже проснулся, услышав крики. Вот же гадство — и как отцу не надоедает? Он накрылся одеялом с головой и снова закрыл глаза, но сон не шел. Вот же ж папаня — и сам ночами колобродит и другим отдыхать не дает. Другим… Эрленд вспомнил о личном рабе Хакона. Тот всегда был при отце. Интересно, он и сейчас у постели сидеть будет? Уголки губ Хаконсона дернулись вверх. Лениво потянувшись, он сел на постели и взъерошил волосы. Причесался пятерней, поправил челку. Встал, одернул тонкую сорочку и выскользнул за дверь: любопытство — одна из сильнейших человеческих страстей.

Тормод обнаружился примерно там, где Эрленд и предполагал его найти: сидящим на полу в коридоре, чуть поодаль от покоев конунга. Положив голову на скрещенные на коленях руки, он пытался спать. Эрленд довольно улыбнулся и спросил слащаво-понимающим голосом:

— Выгнали?

Тормод встрепенулся, поднял мутный сонный взгляд, пару раз моргнул и, задрав руки, прогнулся в спине, упираясь затылком в стену.

— Угу, — подтвердил он, снова садясь ровно.

— Приютить? — отстраненно, словно обращаясь к самому себе, произнес Эрленд.

— За мной, что ль, сюда пришел? — прищурился раб.

Эрленд скривился:

— Еще чего.

— За мной, — уверенный кивок.

Из комнаты Хакона донесся придушенный вопль, Тормод поморщился, как от резкой боли. Так же… наверно, так же в свой первый раз кричала Ингеборга. И куда горше, когда ее убивали.

— Пошли уже, — буркнул Хаконсон.

У себя Эрленд сразу же поджег факел, и тусклый хищный свет разогнал тьму. Тормод подошел к окну.

— Полнолуние.

— Высматриваешь нёкков[1]? Так они только девами интересуются, не нужен ты им.

— Правда? — будто удивился Тормод. — А я боялся.

— На что ты им? — упал на лежак Эрленд.

Тормод пожал плечами и развернулся. Теперь со спины его подсвечивала луна, и медно-рыжие волосы казались холодными, как остывшая кровь. На одной скуле плясали отблески пламени, а в темных, настороженно-прищуренных глазах мерцали хищные искры.

— А тебе, Эрленд Хаконсон, сын конунга Норвежского?

* * *

Олаф сидел на тяжелом резном стуле с высокой спинкой и, снисходительно улыбаясь, слушал северного гостя.

—… нет счастья большего, нежели… — речь огромного норманна плавно лилась, словесные дифирамбы должны были услаждать слух, но в конечном итоге лишь нагоняли сонливость, — …и я смею надеяться… — Трюггвасон еле подавил зевок, — … твое гостеприимство, что…

— Я рад видеть тебя, ярл Торир, — решил ускорить приветствие Олаф. — Добрым ли было море в дороге долгой?

— Это было одно из лучших моих путешествий, — подобострастно ответил гость.

— Я рад. Расскажи мне про Норвегию лучше, страну предков моих.

— Что хочешь знать ты? — с готовностью откликнулся Торир.

— Как дела в стране? Как люди живут?

— Хороша Норвегия, крепка. Нет там сейчас ни войн, ни раздоров. Зима легкой была. Скот недавно повыносили, а животина уж резвится вовсю — быстро отошла. Дóбро снег увлажнил землю, шибкий урожай будет. Хороша Норвегия.

— Отрадно слышать, — кивнул Олаф. — Расскажи-ка мне о ярлах теперь. Знаком я со многими был да давно уж вестей не получал. Кто жив? А кто уже почил на поле брани? Остались ли прежними границы владений?

Торир задумался:

— Кто жив, а кто уже и нет. Ярл Бранд недавно отбыл к праотцам.

— Как это случилось? — нахмурился Олаф.

— Как происходит это с большинством из нас? Лихой поход, лихая битва и славная смерть.

Трюггвасон кивнул, помолчал немного.

— Еще что скажешь?

— Хм… ярл Виглик нынче владения расширил. Пожалован ему на юге кусок земли добротный.

— А что с Иваром-ярлом?

— С ним что? Старик силен и крепок. Снова появляется на пирах и тингах.

— Я рад. А конунг Хакон Могучий? Как правит он? Справедлив ли? Мудр ли? Любим народом?

— Конунг наш столь могущественен, что никто не смеет говорить ничего, окроме того, что хочет слышать он. Но… — умолк Торир.

— Да? — подбодрил его Олаф.

— Думается мне, причина тому в отсутствии достойной замены ему. По правде сказать, я знаю, что многие могущественные люди, а также и народ, были бы довольны и рады, если бы какой-нибудь конунг из рода Харальда Прекрасноволосого стал бы править нами. Но мы не видим никого, кто бы подходил для этого, и всего больше потому, что, как показывает опыт, гиблое это дело — сражаться с Хаконом-ярлом.

__________

1 Нёкки — древненорвежское название русалок и водяных, существ страшных, связанных с демонами. Полнолуние считалось временем их могущества, когда они заманивали людей музыкой и пением и топили.

0

23

Глава 20
           — А тебе, Эрленд Хаконсон, сын конунга Норвежского? — в голосе Тормода не было ни насмешки, ни вызова. Только какая-то бесконечная усталость. Кто знает, может, задай он свой вопрос несколько иначе, другим был бы и ответ на него. Но вот эта усталость… ее так хотелось прогнать, изничтожить, заставить уйти и боле не возвращаться. То, как выглядел Тормод при смешанном свете луны и пламени, и то, как он при этом говорил… Нельзя было поверить, что это один человек. Слова принадлежали рабу, а взгляд — несокрушимому воину.
           Зачарованно глядя на молодого мужчину, в теле которого сейчас, казалось, сошлись две стихии, Эрленд плавно поднялся и, подойдя столь близко, что чужое дыхание сделалось ощутимее собственного, провел кончиками пальцев по бледной щеке. Колючие волоски защекотали кожу. Указательный палец скользнул к губам и слегка надавил на нижнюю. Тормод не шелохнулся, только едва заметно прищурился, все еще ожидая ответа. А Эрленд закрыл глаза и покачал головой. Что тут скажешь? Быть может, он знал, чем все закончится, еще в ту наполненную громом и молниями ночь, когда подобрал скулящего от боли отцовского трэлла. Или даже раньше, просто не хотел признавать. Пожалуй, нити их судеб сплелись еще на грязном заднем дворе, где рабы тягали здоровые мешки.
           Эрленд надавил на губу чуть сильнее, чтоб показались влажно блестящие зубы. Он-то понимает, а вот Тормод, похоже, нет. Хоть и смотрит выжидательно, только вряд ли может ответ представить. Такое извращение лишь высшая знать и позволить себе может. Карлам не до того, их радости куда проще.
           Что ж, коли так решили Норны посмеяться над глупыми людьми, Эрленд не будет противиться. Пусть с невольниками ложиться ему еще не приходилось, но сейчас… эта ночь с трэллом не будет падением. Эрленд оглядел Тормода и сам себе возразил: не раб был перед ним, как бы упрямо ни блестел ошейник.
           — Бог. Ты бог, покинувший Асгард. А я лишь человек, в руках которого ты оказался. И теперь… я хочу насладиться.
           Тормоду вспомнилось, как, впервые увидев Эрленда, он подумал, что тот слишком хорош для простого человека. А теперь Хаконсон называет богом его.
           Руки Эрленда смыкаются за спиной Тормода, он прижимается тесно-тесно, вдыхая терпкий запах мужчины. Вкусный, хмельной, пробуждающий похоть. Когда-то давно отцовская шлюха обвинила его в мужском бессилии. Что ж, он и вправду редко брал женщин и всегда был с ними холоден, но лишь потому, что даже самая томная девица не сравнится с мужем во страсти. Низко, утробно зарычав, Эрленд склонился над шеей Тормода, кусая и зализывая следы собственных зубов.
           Тормод не понимал, что происходит, но ему нравилось. От мест прикосновений по телу бежали горячие ручейки. Они разогревали кровь, гнали стужу, сковывавшую нутро. И становилось жарко. Хотелось так же кусаться и царапаться, чтоб и вправду смешавшиеся лед и пламя смогли прорваться наружу, прекратили распирать грудь и давить на горло. Тормод обнял в ответ и впился пальцами в крепкую спину. Мускулы перекатывались под ладонями, чужие руки нагло оглаживали бока и бедра, внизу живота начинало сладко тянуть… Словно дурмана хлебнул — в голове туман, но хорошо.
           Эрленд отстраняется, Тормод раздраженно мычит, пытается поймать ускользающий жар, но Хаконсон уворачивается. Лукаво улыбается, пружинисто отпрыгивает, шустро сбрасывает одежду. Жадная луна скользит лучами по гибкому телу, лаская чуть загорелую кожу. Эрленд делает шаг назад, и мышцы мягко играют, гладко перетекая, подобно воде. Движения тягучие, плавные; поступь тихая, осторожная; и только дыхание резкое, отрывистое.
           Эрленд еще немного отступает и протягивает руку, зовя за собой. Тормод непроизвольно идет вперед, зачарованно следя, как, наткнувшись на ложе, Эрленд плавно опускается вниз. Как при этом напрягаются бедра, как изгибается спина. Смотрит сверху на бесстыжее лицо и сам, ничуть не смущаясь, обнажается. Сначала развязать тесемку на штанах, позволить им соскользнуть. Переступить с ноги на ногу, оттолкнуть ненужную тряпку во тьму. Простая грубая рубаха едва прикрывает чресла и зад. Эрленд приподнимает ногу и хватает пальцами край сорочки. Тянет вверх и на себя, отпускает, ведет ступней от самого паха до колена. Через дюжину частых ударов сердец, лежак жалобно всхлипывает под весом второго викинга — Тормод валится на живот, и темно-рыжие локоны забавно распушаются. Хаконсон смеется, лохматит вихрастую макушку еще сильнее. Второй рукой тянет рубашку. Задрав ее до подмышек, кладет ладонь на влажную грудь и удивленно вскрикивает. Резко садится. Грубо схватив Тормода за плечи, разворачивает его лицом к неровному свету факела — в комнате раздается тихий болезненный стон. Вся игривость мигом улетучивается. Страшные, корявые и какие-то неестественные даже для викинга шрамы уродливой корой больного дерева покрывают кожу от ключиц до выступающих косточек таза. С неверием и трепетом Эрленд, почти не касаясь, ведет кончиками пальцев по груди раба. Это… это уже не наказание. Это — пытка. К изуродованным рукам Эрленд уже почти привык, но еще и это…
           — Тоже? — Тормод не уточняет — так все ясно. Кивает. Болезненная, щемящая нежность затопляет Эрленда, с головой накрывает. Такого никогда еще не было. Чтобы за другого внутри ныло, чтобы острый ком холодной боли раздирал от ярости и бессилия что-либо изменить. Больно, как же больно!
           Не отрывая взгляда от следов пытки, Эрленд притягивает руку Тормода к лицу и обхватывает кривой палец губами. Легко посасывает, будто хочет все страдания вытянуть. Лижет другой палец, прижимает ладонь к щеке.
           Ложится на спину и тянет Тормода, ошарашенного бурей в глазах Хаконсона, на себя. Сжав плечи трэлла через рубаху, Эрленд сам разводит ноги и тихо шепчет:
            — Давай!
           Тормод непонимающе трясет головой и нервно оглядывается, словно надеется на подсказку. Как же странно-то! Чудны́е дела творятся: сын конунга его в свою постель привел, да еще и… хоть и не ясно ничего, но вот чувствуется — не так что-то. А Эрленд опускает руку и мягко направляет, подталкивает. Ему-то что? Не впервой. А Тормод и так словно мешком с песком, что работорговцы используют, оглушенный.
           В следующий миг глаза Тормода еще боле расширяются в изумлении, а потом все мысли испаряются. Остается лишь глупая, невесть откуда взявшаяся нежность Эрленда и чистое, замешанное на непонятном доверии и привязанности, удовольствие Тормода.

***

           Ингигерд крепко сжимала пальчики на порядком запылившейся котомке с остатками еды и деньгами. Обступавшая со всех сторон толпа пугала — Ингигерд сроду столько людей не видывала. Народ, толкущийся на рыночной площади, напоминал ей мелких рыбешек, скинутых в кадушку: вертятся, мельтешат, бессмысленно раскрывают рты в пустом галдеже и непрерывно трутся друг об друга. В их деревне как было? Рядом идти — иди, а вот ближе положенного не подходи. Ингигерд как с Лодином гулять начала, так и стали на них косо поглядывать, болтали, что спортит Лодин девку да не женится — кому она сирота нужна-то? Только Ингигерд знала — глупость то. Не нужна она ему была, как и прочие деревенские. На одну Ингеборгу глядел он, а с такой красой тяжело тягаться. Жалела его даже Ингигерд: так ж ведь один век коротать и будет, лелея прошлое, плача о несбывшемся. Или возьмет в жонку дуреху какую — и сам несчастен сделается и ее мучить станет.
           Дернувшись, когда грузный мужик едва не сбил ее с ног, Ингигерд толкнула толстую бабу, что тащила за руку чумазого мальчишку.
           — Гляди, куда шагаешь, бешеная, — заголосила баба, — ишь какая! Коль молодка, так людей зашибать можно! — Ингигерд удивленно распахнула глаза: ей казалось, в такой толпе люди все время сталкиваются и толкают друг друга — иначе и быть не может. Чем Ингигерд виновата? — Тоже, небось, красавицей себя мнишь великой? Знаем таких, — не унималась баба, — недавно вот одну забили такую, гадину. Ноги раздвигала, задом вихляла да красотой и молодостью хвалилася… а ничего, как псина подохла, ничего красивого не осталось!
           От этих слов по телу Ингигерд прошла холодная дрожь. Она уже хотела было убежать, но тут баба начала описывать несчастную блудницу:
           — Волосы-то рыжие, что огонь, прибраны были… а мы их порастрепали, повыдергали! Личико попортили — негоже так разбазариваться… Она сначала глазюками своими зеленючими зыркала, а потом прикрыла, взгляд свой бесстыжий спрятала. Любовничков звала: Эрленд, — тонко простонала старуха, — Тормод… Тьфу, срам какой!
           Баба сплюнула на землю — как только ни на кого не попала — а Ингигерд метнулась прочь. Вот и много в Норвегии рыжих да зеленоглазых красоток. И Тормодов много, а все чует сердце — не чужую девку камнями забили.
                                                             
***

           Старик не любил ветер. Ветер означал холод и тучи брызг, срывающихся с гребней злых волн. Старик не любил тучи — они скрывали веселое яркое солнце. А еще в непогоду птицы, что обычно так развлекали хмурого Старика, прятались в своих гнездах на вершинах скал, и ему становилось грустно.
           Старик рассеянно взирал на бурное море, ожидая, покуда уляжется ветер и очистится небо. Не сразу, но его взгляд привлекли мелкие щепочки, качающиеся на волнах, — корабли. Четыре хрупкие деревяшки, скачущие на беспокойной поверхности. Обычно Старик не глядел на корабли — чего в них интересного? — но сегодня с подзабытым азартом гадал: выплывут аль разобьются.
           Резкий порыв погнал суденышки к Старику, и тот уже представил, как щекотно расколются они о его крепкое тело, но рулевые, с силой обреченных цепляясь за жизнь, сумели увернуться, обходя огромную глыбу, незнамо каким великаном поставленную средь моря близ берегов острова Хой*: лишь один драккар проехался боком о шершавый камень, да и то лишь весла пообломались да пару досок снесло — можно дальше плыть.
           Старик безразлично взглянул на добравшихся-таки до суши людей и снова отвернулся к морю, позабыв об измученных моряках. Далеко на горизонте засияла яркая полоса света — сквозь тучи пробивалось солнце. А значит, гроза отступала.

***

           Чудом избежав столкновения с громадной, похожей на гигантскую толстую доску, скалой, корабли Трюггвасона пристали-таки к берегу. Утерев со лба смесь пота и морской воды, Олаф спрыгнул на мелкие камушки пляжа и вгляделся в мутную, укрытую дождем даль. Вернувшись взглядом к драккару, Олаф убедился, что его люди не нуждаются в указаниях, и, поплотнее укутавшись в насквозь мокрый плащ, уселся прямо на землю.
           Вскоре рядом опустилось тяжелое тело. Камушки издали тоскливый хрусткий звук.
           — Ну, вот мы и в землях Норвежских.
           — Да… и что-то нерадостно встречают нас!
           — Почему же? Стихия гуляет — только чествует.
           — Что ж… мне по нраву такое толкование. И все же, покуда все не уляжется, придется нам тут сидеть.
           — И посидим, — улыбнулся Торир, — посидим.
           Позже, когда небо посветлело и ливень обратился моросью, Трюггвасон послал к местному ярлу гонцов, велев позвать того для разговора.
           Ярл Вигфусс, полный, лысоватый мужичек, прибыл, когда горизонт уже окрасился алым. К тому времени люди Олафа уже успели развести огонь и начали поджаривать куски подчерствевшего хлеба. Кровавые сполохи, играющие на темной поверхности беспокойного моря, навевали тоску и тревогу на испуганного ярла.
           Олаф поднял кубок, приветствуя гостя, и жестом предложил сесть. Вигфусс спрыгнул с недовольно всхрапнувшего коня и, потоптавшись на месте, опустился у костра. Ему налили вина и предложили хлеба с сыром.
            — Угощение наше весьма нехитро, — начал Трюггвасон, — ты уж не обессудь. Но вино хорошо, испробуй! Его привезли с далеких южных земель, где лозы винной ягоды растут повсюду и солнце столь горячо, что дарует плодам их невиданную здесь сладость.
           Вигфусс принял напиток и пригубил вино.
            — Благодарю. Мне доложили, что прибыл в земли мои великий воин и что желает говорить он. Только не поведали ни кто ты, ни зачем здесь.
           — Имя мое Олаф, сын Трюггви. Предки мои славны и имениты, но пуще прочих велик был Харальд Прекрасноволосый, первый конунг Норвежский, — и, не дав Вигфуссу осознать, кто перед ним сидит, продолжил: — А прибыл я, дабы избавить земли своих предков, свои земли, от гнета конунга, что не чтит законы, для которого честь воина — пустая Блажь. Я возглавлю священную Норвегию по праву крови своей, и править буду как велит закон и Бог единый.
           — Бог… единый? — едва шевеля бледными губами, переспросил Вигфусс.
           — Да, единый! Единственно истинный и всемогущий, единственный, достойный преклонения! — и такой правоверный огонь горел в тот момент в глазах Трюггвасона, что и невозможно поверить было в правдивость слов, что шепнул Олаф как-то на ухо Норду.
           — Но…
           — Ты признаешь, признаешь меня конунгом своим, принесешь клятву верности. И крестишь своих людей!
           — Я… я… — хотел было возмутиться Вигфусс.
           — Мои люди просто перережут твоих. Может, на этих скалистых островах народу и поболе, чем у меня будет, да только много средь них крестьян да трэллов. У меня же — лишь искусные воины. Решай.
           — Мы… мы примем крещение.
                                                             
***

           — Ты больно задумчив сегодня, — протянул Хакон, глядя как его личный раб вяло выставляет перед ним кушанье, — и угрюм сверх обычного. Неуж есть что, гложущее твой разум?
           Тормод даже головы не поднял. Он уже привык к тому, что конунг часто задает ему вопросы, но никогда не интересуется ответом. Так и сейчас, приступив к еде, Хакон тут же забыл о трэлле. А между тем, Тормод и правда думал. Странные, недопустимые мысли бродили в его голове, отвлекая от каждодневных обязанностей, мешая выполнять простые, отточенные движения.
           Эрленд… Наглец, грубиян, распутник… Странный, неправильный… Не воин, а не пойми что. Красив как баба. Нахален пуще торгаша на рынке. Кривляется хуже балаганщика. Порой капризничает будто ребенок. Но… той ночью… Тормоду даже страшно было от откровенности, обнаженности души. Будто на мгновение Норны не переплели их нити, нет — в одну соединили. Так, что не понять, где чья судьба, где чьи чувства. И засыпали потом оба со счастливыми улыбками на губах. Так Тормод уже давно не улыбался. Если какая радость раньше и отражалась на его лице, то была она черной, грязной, запятнанной темными, злыми мыслями.
           Только Тормод не знал, нужно ли ему такое счастье. Было в нем что-то… неправильное. Как можно так вот прижиматься к тому, кого любила сестра? Тому, кто ее презирал? Как? Неужто все прощается? Забывается, будто не было?
           Скрип двери прервал мысли Тормода. В комнату вплыла Тора. Светлые волосы сияющей волной ниспадают на спину, голубые глаза довольно прищурены, точь-в-точь как у хищника, завидевшего добычу.
           Небрежным жестом велев Тормоду удалиться, она подошла к конунгу близко-близко и, почти касаясь губами уха Хакона, прошептала:
           — Как мог ты столь надолго позабыть обо мне?

__________
* Хой — остров, второй по площади среди Оркнейских островов, расположенных у северного берега Шотландии. Известен прежде всего по находящемуся на его северо-западном берегу кекуру (скале) Старик Хой.

0

24

И, ребя-ат, ну вот очень большаааааааяяяяя просьба:
если кто читает, что-нибудь да черконите. А то я просто не знаю, нужна ли выкладка здесь али нет(((

0

25

Nnik, я читаю, но могу это сделать из-за занятости примерно раз в месяц, что печально.
Дорогой автор, продолжайте в том же духе, делайте главы по-больше, я все больше люблю викингов.
Уверен, что не я один читаю сие творение, а все остальные просто стесняются. Но я, парень, признаю, что сюжет цепляет! А на всех остальных я клал...

0

26

Shadow
Спасибо)
Просто не хотелось бы заниматься тем, что никому не нужно (это я исключительно про выкладку, писать я его не брошу, ибо в первую очередь занимаюсь этим для себя)

Shadow написал(а):

Уверен, что не я один читаю сие творение, а все остальные просто стесняются.

а что до стесняющихся.... я не кусаюсь, правда! И к критике отношусь спокойно!

0

27

Ну, как говорится, special for my единственный читатель Shadow:

Глава 21

Из огромного шатра, разбитого прямо на каменистом берегу, всем ветрам на потеху, доносилось протяжное гулкое пение. Резкие холодные порывы рвали мелодию и уносили куски молитвы вдаль. Воздушными апостолами новой веры, гонцами могучего ярла летели они от Оркнейских островов до самого северного Киннаруддена, оседая заунывным воем на языческих землях. Предвестники перемен, они просачивались в самые потаенные углы да закоулки и порождали в сердцах людей неясное томление, волнение, пока не знающее выхода.

          В шатре, удерживая мерно покачивающуюся, сочащуюся удушливым запахом ладана лампадку, стоял Олаф. Губы ярла едва шевелились в словах молитвы, но все же казалось, что его низкий зычный голос парит над всеми прочими, сливающимися в нестройный хор. Глаза Олафа были едва прикрыты и совершенно пусты, как у мертвой рыбы. Вигфуссу, старательно кладущему кресты прямо перед Трюггвасоном, чудилось, будто смотрит тот сквозь него, то ли говоря напрямую с непонятным и чуждым пока Богом, то ли, напротив, заглядывая в самые глубины ада.

          Огоньки множества свечей плясали на оружии, с коим викинги не расставались даже во время молитвы, многократно отражались в блестящих шлемах, горели маленькими костерками в темных зрачках. Вонючий дым туманил разум не хуже шаманских трав, священные песнопения, на взгляд Вигфусса, не слишком отличались от камланий жрецов. А сонливость, нагоняемая молитвенными завываниями, казалась весьма схожей с одурманенным сном, в коем приходят видения.

          Вообще, все происходящее Вигфуссу жуть как не нравилось. Пусть воодушевленный страстной речью иноземного ярла народ и не слишком сопротивлялся крещению, да и клятву на верность дал весьма охотно — кто зовется конунгом им здесь без особой разницы, а развлечение вышло знатное — да только вот чуял: не принесет добра то на его земли. Покуда воины-чужеземцы здесь, смирнехонько сидеть жрецы будут, а только люди Олафа за весла возьмутся — вмиг бунтовать начнут. Где это видано, чтоб вот так, враз, веру менять? Как возможно такое? Веками обращались предки их за помощью и удачей к мудрецам Асгарда. Взывали к Одину на поле брани, молили Идуну даровать исцеление, приносили дары Ньёрду, чтоб послал попутный ветер. А теперь как? Обо всем сразу просить? Один жрец все подаяния принимать станет? От подобной глупости Вигфусса передернуло: больно много денег и влияния в руках одного алчного человека, а в том, что служитель любого бога жаден до богатств и власти, ярл был уверен.

          Да и вообще, непонятно оно, как с этим богом разговаривать. Старые покровители, они хоть и боги, но близкие, понятные, простые. А этот бог — он совсем не такой. Толковал Трюггвасон, что чужды ему все страсти земные. И как ж теперь его ублажать? То можно было животное какое али дорогие фрукты в дар принести, умилостивить. А как угодить тому, кто ничего не желает. «Праведным быть надо!» — сказал Олаф. Только что значит то — не растолковал. Какая праведность такая? И как ее блюсти? Не красть? Не убивать? Да что вообще останется делать жителям скалистых островов? С утесов в море бросаться — такая смерть куда легче мук голода.

          Странная походная служба наконец закончилась. Затушили свечи и лампады, свернули шатер. Олаф подошел к Вигфуссу и по-отечески сжал его плечо.

           — Что ж, ты принял мудрое решение. Теперь ты и твои люди будут под защитой. Моей и Бога. Я поклялся пред его ликом, что принесу процветание на земли своих отцов. И, воистину, это будет так. А ты стал первым союзником моим в очищении священной Норвегии от скверны грешного конунга, насквозь пропитанного ядом похоти и отравой беззаконья.

          — Надеюсь я, доволен остался ты приемом на наших берегах? — вымучил Вигфусс заискивающую улыбку.

          — Нет печали большей, чем покидать столь гостеприимные края. Но нет на свете и большего счастья, чем неизведанный путь в родные земли. Путь к счастью для народа, чьей кровью предопределена твоя судьба. Поэтому приказал я готовить корабли, — мягко проговорил Олаф. Заметив же, как расслабился ярл, убедившись в скором отплытии гостя, Трюггвасон сверкнул белыми зубами и не менее добродушно добавил: — И, конечно же, в награду за оказанное тобой гостеприимство, я приглашаю сына твоего отправиться с нами. Он поплывет на моем корабле, среди ближайших моих приближенных.

          — Я… — подавился воздухом Вигфусс при мысли о расставании с единственным сыном, единственным наследником, — мы ценим оказанную честь. Я передам Валпу* ваше предложение, и он немедля начнет собираться.

          Глядя вслед удаляющемуся ярлу Оркнейских островов, Олаф испытывал глубочайшее удовлетворение: пусть Вигфусс его пока и не принял, не покорился всем существом своим, но ослушаться не посмел. Кто знает, возможно ли вообще добиться от викинга безоговорочной веры и преданности, присущих домашним псам, но повиновение уже дорогого стоит.

* * *

          Частые осторожные шаги Ивара не предвещали ничего хорошего. Ярл еще не открыл дверь, а Норд уже весьма живо представил его узкое угрюмое лицо с глубокими морщинами на лбу и между бровей, тонкими бледными губами и кривым шрамом на подбородке. Старик никогда не источал довольства жизнью и веселья, но сегодня он был смурнее тучи.

          — Собирайтесь.

          — Куда? — сощурился Норд.

          — Хакон пригласил меня на празднование Мабона*.

          — Что не так? — вскинулся Торвальд. — Зачем уезжать?

          Норд присмотрелся к лицу Ивара и кивнул.

          — Когда и куда?

          — Вечером. Мои люди проводят вас. Я же отправлюсь завтра, с восходом солнца. И пущу двух слуг обходной дорогой в сторону Медальхуса.

          — Куда? — настойчивей повторил Норд, аккуратно складывая чистые рубахи.

          — В Лундар. К Орму. Он простой бонд, но дом его крепок и друзья многочисленны. Там безопасно.

          — Он примет нас?

          Ивар хохотнул:

          — Он владеет величайшим сокровищем — звездой Лундара. А конунг наш падок на такие сокровища. И Орм опасается… Он рад принять под свой кров тех, кто готов обезопасить его жену.

          — Тогда… люди Хакона уже здесь?

          — Передав приглашение, они не ушли. Точнее ушли, но весьма недалеко. Глупцы: надеялись, я не замечу.

          — Сколько?

          — Всего трое.

          — Других нет?

          — Обижаешь ты меня, юный Норд.

          — Сможем уйти незаметно?

          — Легко. Я приказал не трогать их, ни к чему нам конунга тревожить. Но вот подослать пару болтливых мужиков — легко. Может, что и заподозрят, да вот куда вы двинулись, сроду не определят. Теперь часты дожди — уже завтра след даже собаки не учуют.

          — Вели собрать воды и хлеба.

           Ивар кивнул:

          — Все будет, — и вышел.

          — Почему бежим? От кого?

          — Один Всемогущий! Торвальд! Нас защищают отнюдь не стены этого дома, а имя Ивара. Сам Ивар.

          — И…

          — Что «и»? Ивар уедет — они спалят поместье. Со всей прислугой. И нами.

          — Что ж мешает сейчас устроить пожар? Чего они ждут?

          Норд встряхнул темный шерстяной плащ, придирчиво оглядел его и кинул на лежак.

          — Спалят Ивара — шуму будет… не меряно. А так: он по приглашению уедет, дом оставит. Откуда огонь взялся, ну или почему кров там обрушился, никто сроду не прознает. А даже если и догадается умник какой — так конунга никто обличать не станет. Побоятся. А нам Олафа дождаться надобно. Вот как прибудет, так и зубами щелкать станем. А пока — тише воды.

          И бесшумными ночными воришками, сопровождаемые верным бондом Ивара, ушли заговорщики в ночную тьму. Мокрая от частых дождей начала осени земля противно хлюпала под мягкой обувью, а холодные капли, срываясь с потревоженной листвы, крошечными слизнями заползали за шиворот рубах. Света звезд и купающейся в облаках луны не хватало, и Торвальд то и дело оступался, поскальзываясь на склизкой грязи. Он начинал ругаться, поминал недобрым словом причуды северной природы и чересчур часто взывал к Локи и его отродьям. Норд же незло посмеивался и ловил друга под локоть.

          В какой-то момент вспомнился пресловутый Манчестер и отравление, когда так же шатко, то и дело заваливаясь, двигался Норд, плывущий в вязком сером тумане. Вспомнив горячечные сны, Норд сильнее сжал пальцы на руке Торвальда и прижался ближе к теплому плечу. Торвальд кинул на него удивленный взгляд, но ничего не сказал, только высвободил локоть и приобнял, будто бы для устойчивости.

          — Далече еще идти-то? — спросил Торвальд у молчаливого проводника. Тот замер, тряхнул кудлатой седой бороденкой и пробасил:

          — Скоро на ночлег станем. А топать еще много нам: завтра день да по ночке еще.

          Костер разводить не стали — оно вроде и не опасно, но и привлекать внимание не хотелось. Зверье в это время года тоже сытое, довольное, не станет на человека кидаться. Укутавшись в колючие влажные плащи, легли на пожухшую траву.

          Стуча зубами, Норд в который раз проклинал свою мерзлявость и местную погоду. В такие моменты он особенно остро чувствовал, что является чужаком на этих землях, равно как и на английских. Какая-то гадкая тоска накатывала, с головой накрывала. И Норд сам себе казался совершенно ненужным, лишним. Будто каждый был не просто так рожден, а он нечаянно, без умысла высших сил на свет явился. Вот и глупо, и смешно, но душу порой дерет — хоть вой. Дождавшись, пока провожатый мерно захрапит, Норд перекатился поближе к Торвальду. Родное тепло и сердце, бьющееся в наизусть выученном ритме, заставляют поверить — есть причины жить, и дом есть. Просто он не где-то, а с кем-то. Вот с этим викингом рядом. Лишь рядом с ним не страшен холод.

          Засыпая, Норд лениво подумал, что утром надо будет встать раньше человека Ивара.

* * *

           — Отец забавляется с очередной красоткой? — задорно поинтересовался Эрленд, нависая над сидящим у стены сарая Тормодом. — Не надоело тут сидеть?

          Тормод медленно поднял голову и вцепился глазами в лицо Хаконсона. Тот смотрел спокойно, расслабленно, но все же где-то в совершенных чертах пряталась смешинка. Кивнув самому себе, Тормод отвел взгляд:

          — Да. Притащил еще вчера. Она все кричала да мужа звала. Мне надоело слушать, вот я и ушел.

          — А тут сидеть еще не тошно, а?

          — Да… а что еще я мог поделать? — рассеянно спросил трэлл, рассматривая нитку, вылезшую из рукава.

          — Ты мог прийти ко мне.

          От ровно произнесенного предложения Тормод вздрогнул. Было у этой фразы двойное дно, хитрость какая-то. Хотя… какая хитрость, если ясно все как светлый день? Просто вслух сказать, напрямик, страшно.

          — Зачем?

          — Я думаю, мы бы что-нибудь придумали, — сам не ожидая, Эрленд выделяет «мы». — Например… хочешь прогуляться? До города далековато, но если взять коней… Ты же умеешь верхом?

          — Умею, — опешил Тормод. — Только ты забыл: я раб. Меня не пустят никуда. Тем более верхом.

          — А ты забыл, что я сын конунга. Со мной — пустят.

          Тормод пожал плечами:

          — Тогда хочу.

          — Тогда пошли!

          В конюшне Эрленд решительно подошел к немолодому скакуну с темной, почти черной шкурой:

           — Это Шторм.

          Тормод неуверенно протянул руку к животному. Мягкие ноздри вздрогнули, и Шторм, подобно собаке, просящей ласки, толкнулся лбом в раскрытую ладонь.

          — Больно дружелюбный, — подивился Тормод.

          — Обычно не слишком, — нахмурился Хаконсон. — Просто… Просто его еще твоя сестра очаровала. А он, видать, чует, что родичи вы.

          Тормод погладил блестящий лоб и глухо ответил:

          — Ясно.

          Эрленд закончил седлать своего коня:

          — Вы тут еще пообщайтесь, я пока тебе лошадь приготовлю.

          Увидев предназначенную ему клячу, Тормод фыркнул, но позже, уже на тракте, подумал, что так даже лучше: животное это спокойное, а он за последние годы навыки подрастерял.

          — Коней можно будет оставить на въезде, там постоялый двор есть, присмотрят. А гулять пешком будем.

          Прогулка была… странной. Тень мертвой Ингеборги нависла над мужчинами. Она их и сближала, и отдаляла. Неразделенная боль, пустое пренебрежение, сочувствие, обида… Так много и так мало, чтоб понять друг друга, принять.

          — Ты… я с Эриком познакомился.

          — Да? Милый ребенок.

          — Но его мать меня пугает. Кажется, что съест и не подавится.

          — Тора? Относись проще. Обычная шлюха, только наглая, — увидев, как побледнел Тормод, Эрленд мысленно дал себе хорошего пинка за невнимательность и торопливо продолжил: — А Эрик забавный. Болеет часто, хилый совсем, а я ему деревянный меч выточил, страшный правда, грубый. Как он им махал! Будто целое войско один перерубить хотел.

          — А я могу красивые игрушки делать. Раньше мог, — в ответ на недоуменный взгляд Эрленда Тормод поднял ладонь и растопырил кривые пальцы, — с такими руками ничего доброго не сотворишь.

          — Ты это любил.

          — Да, наверное. Я просто это делал. В нашей деревне, наверно, у каждого ребенка было по моей игрушке, а то и не одной. Пробовал продавать, потом понял, что бесполезно. Кто станет покупать то, что может и задаром достаться? Не мог я детенку отказать, если просил очень.

          — Сейчас совсем не получается? Ты пробовал?

          — Нет. Даже не пытался. Я только недавно пальцы сгибать спокойно стал, и то еще бывает: как прошибет, шевельнуть не могу. Какая мне резьба?

          — Жаль… я бы хотел увидеть.

          — Почто тебе? Захочешь — купишь у лучшего мастера.

          — А мне на твое поглядеть интересно бы было.

          Тормод пожал плечами. А что тут скажешь?

          — Ты есть еще не хочешь? Давай там, где лошадей оставили, перекусим, а потом уже домой.

          — Не думаю, что там мы сможем поесть за одним столом.

          — Да… точно. Тогда… купим чего-нибудь на рынке и поедим на обочине.

          — Тогда… на рынок.

          И только на рынке Тормод осознал, как давно не бродил по городу вот так вот бесцельно, просто гуляя. Не сливался с праздной толпой.

          — Эту головку сыра, этот хлебец и… мясо копченое брать будем или пройдем подальше и возьмем горячего? — не дождавшись ответа Тормода, Эрленд, расплатившись за сыр и хлеб, двинулся вглубь рыночной площади. Тормод поспешил следом, боясь потеряться, но налетел на кого-то:

          — Прости, я…

          — Тормод! — радостный, полный восторга восклик.

          Тормод вглядывается в знакомо-незнакомое лицо и оторопело спрашивает:

          — Ингигерд?

          — Тормод, Фрея-покровительница, Тормод, это ты, — захлебываясь эмоциями, тараторит девушка. — Думала: не найду. А вот, тут ты. Нашла. Жив! Жив!

          — Ты… ты почему здесь?

          — Ушла. Из деревни ушла. Все сгорело, и я ушла. За тобой, к тебе.

          Тормод непонимающе трясет головой, хочет спросить, что это значит, но не успевает:

           — Ты где потерялся? — выныривает из толпы Эрленд. Увидев его лицо, Ингигерд пораженно ахает и глупо хлопает светлыми ресницами.

          — Знакомую встретил.

          — Знакомую? — хмурится Хаконсон и окидывает Ингигерд придирчивым взглядом.

          — Ингигерд, господин, — робко представляется девушка.

          — Эрленд. Мы идем?

          — Ум… подожди, а? — просит Тормод и поворачивается к бывшей соседке. — Все сгорело, говоришь? Как же ты теперь? Где живешь? Чем занимаешься?

          — Я… живу у одной вдовы. Помогаю ей. Но… Тормод, с тобой что? Где ты… как…

          Тормод молча расстегивает плащ, прикрывающий ошейник. Ингигерд вскрикивает:

          — Но… но как же так? Что… ты должен бежать! Ты…

          — Ингигерд, успокойся, хватит. Со мной все хорошо.

          — Как так «хорошо»? Тормод, я… я так хотела тебя найти, думала, вместе по миру брести будем. Я ж теперь такая же, как ты, неприкаянная.

          — Нет. Нет, ты не такая, — Тормод сжал ладонь едва не плачущей девушки, — ты не такая. Красивой стала, прям как я говорил. Звездочка серная. Зачем ты, глупая, все кинула, вот скажи? Зачем? Замужем уже была бы, счастливая.

          — Да… кому я нужна, такая? У меня ж что есть, все на мне.

          — Держи, — Эрленд решительно сунул девушке небольшой холщевый мешочек, — бери-бери, пригодится. И слушай его, слушай. Возвращайся в деревню. Здесь — не лучшее место для юной девы без защиты.

          — Не нужны мне твои деньги, господин, не нужны! Ты, господин, лучше его отпусти! Тогда хорошо все станет.

          Эрленд посмотрел на Тормода. Он ж ведь отпустил бы. И сейчас, вздумал бы тот затеряться в толпе и пропасть, и в любой другой момент. Попросил бы, сам ошейник снял.

          — Ингигерд, возьми деньги и поблагодари. И… подумай о возвращении в деревню.

          — Хорошо, — всхлипнула юная красавица, — только… не уйду, пока снова тебя не увижу.

          — Договорились. Скажи, где живешь, я приду, как смогу.

          — У… вдовы Барна Кривого, на южной окраине. Спроси, там все знают.

          Эрленд сплюнул:

          — Да уж. Даже я знаю. Беги, девочка, беги.

          — Я… я пойду. Только пока не появишься, точно из города не двинусь! Я… я вот, — девушка выудила из складок на юбке маленькую резную фигурку волчонка, — ты мне подарил. Придешь — отдам. Забуду. Вот! — и метнулась прочь.

          — Дурочка влюбленная, — фыркнул Эрленд вслед Ингигерд.

          — Глупость.

          — Ну, почему же? — усмехнулся Хаконсон. — Вон как к тебе привязана. Зверушка-то, твоя работа?

          — Да… я и рассмотреть толком не успел. Может, и моя. Ты… спасибо тебе. Ну, что денег ей дал. Она…

          — Не благодари. Пустое. Только проследить надо, чтоб она убралась отсюда. Я ж правду говорю, не место ей здесь. Девчонка еще совсем.

          Тормод неопределенно тряхнул головой:

          — Есть-то будем?

          — А, да. Пошли за мясом. Я точно помню, где-то в том конце продают куски жарящейся прям там туши. Ум… вкуснятина.

* * *

          — Что? Доволен? — растрепанная, злая Аста сидела на разворошенной постели конунга и яростно потрясала разодранной сорочкой. — В этом могущество правителя Норвегии? Силой дев брать? — Хакон лениво повел плечом и отвернулся: его слова женщину совершенно не трогали. — Другого, видать, ничего не умеет владыка наш! Лишь грязными чреслами потрясать!

          Тут конунг не выдерживает и, развернувшись, бьет Асту по лицу.

          — Молчи!

          — А вот и не стану! Мерзкий, грязный! Сам уже всех баб не помнишь, с коими спал! Вонь, вонь преступлений наполняет твои покои! Боги накажут тебя! Не попадешь в Асгард ты, — хлесткий удар, и уже окровавленные губы продолжают: — Стенать тебе на берегах мертвых.

          — Кто силен — тот берет, кто победил — тот прав.

          — Думаешь, вечно сильным быть?

          — Я конунг, женщина, конунг!

          — Недолго остается тебе, попомни! Широко простирается терпение людское, подобно ветвям Иггдрасиля, только и ему предел есть.

          — И что будет? Что? Крестьяне, машущие вилами, ко мне пойдут?

          — Брюньольв, супруг мой пред людьми и пред богами, поведает всем, он не побоится…

          — А ты? Ты, дура, не боишься гнева моего?

          — Нет правды в гневе твоем, нет и страха у меня в сердце! А ты, конунг, трус. Трус! Дрожащий трус! Можешь брать, можешь притворяться сильным да бахвалиться этим, но никогда не тронешь то, что принадлежит могучему человеку!

          — Ничего не боюсь я, — зашипел Хакон, — ничего! Была бы мужем ты, уже бы мертвой лежала.

          — А ты не пугай! Ты докажи, удаль свою да бесстрашие яви, — пристально, въедливо глядя в глаза Хакону прошептала Аста.

          — Я покажу, покажу…

* * *

          Нежное свежее мясо источало сладкий запах костра, хмельная бражка весело плескалась в грубой глиной кружке, нехитрая песня лихо струилась по дому, и Норд счастливо и довольно глядел на улыбающегося друга. Было как-то на редкость хорошо и спокойно. Даже во владениях Ивара он не мог так расслабиться. Не хватало там простоты, незатейливости. А Норд хоть и рос в доме тэна, а все был ближе к крестьянам.

          — Сделай что-нибудь со своим лицом, — жарко дыхнул в ухо Торвальд.

          — Зачем?

          — Ну, ты весь такой счастливый-умиротворенный сидишь… так и хочется куда в сторонку оттащить, да как следует…

          — Тише, ты! — шикнул Норд. — Думай, чего болтаешь.

          — Да не слышит ж никто, — Торвальд присел.— А может, правда, пойдем уже? Хозяева нам, добрые люди, комнату отдельную дали. И болтать все, что вздумается, можно будет, да и не только болтать…

          Норд раздраженно ткнул Тормода локтем в бок:

          — Куды ты так спешишь, неугомонный? Посиди чуток, поешь вот, попей. На хозяйку посмотри, дурень. Где еще красоту такую увидишь, а? Правду сказал Ивар… звезда!

          — Нет, каков наглец! — возмутился Торвальд. — Я ж ревновать буду!

          — Что? — захохотал в голос, шептавший до этого Норд.— Точно дурень! Я ж ничего не говорю, когда ты морем любуешься иль еще чем…

          — Не надо ли чего нашим любезным гостям? — подплыла хозяйка дома, первая краса Лундара. Колыхнулись необычно темные, лишь слегка отливающие медью волосы, сверкнули зеленые, как море в сумерках, глаза.

          — Благодарим, все просто великолепно. И угощение, и общество!

          Гудрун улыбнулась:

          — Сразу видно, высокие гости, с конунгом водились. Как губы разомкнут, речи сладкие, что мед, польются.

          — Да этот, — кивнул на Норда Торвальд, — кого хошь заболтает.

          — И это тоже дар богов.

          — Но не сравнимый с тобой, хозяйка. Сияние твоей красоты всю Норвегию греть может.

          — И от красоты, порой, бед больше, чем радости.

          — И все же… глядишь на тебя, и душа поет!

          Торвальд тихо рыкнул и, заискивающе глядя на Гудрун, затараторил:

          — Ты уж извини, хозяюшка, да устали мы шибко. Позволь спать отправиться.

          Гудрун удивилась, но отвела гостей спать, одеяла дала.

          — Ты чего творишь? — рыкнул Торвальд, прижимая Норда к стене. — Согреет тебя красота ее? Лучше меня согреет?

          Губы к губам, тело к телу, глаза в глаза, дыхание сбито.

          — Знаешь же… что нет…

          — Неуж? — наигранно удивляется Торвальд и целует. Стискивает плечи, гладит грудь, опускает руку вниз, приподнимает край рубахи, скользит пальцами вдоль кромки штанов. Резко развязывает шнурок, тянет штаны вниз, кладет ладонь на пах, легонько сжимает. Отстраняется и пытается отойти. — А может, вернемся? Ты же не хотел… спать.

          Норд закатывает глаза и шагает вперед, толкает Торвальда, валится за ним на постель.

          — Ну чего ж ты хочешь-то, а? Чтоб я тебе говорил, какой ты красивый? Что у тебя тело, как у бога? Как у Тора, с мускулами, натренированными в кузне. Или что у тебя самые мягкие волосы, в которые хочется зарыться пальцами, за которые хочется потянуть, чтоб ты задрал свою голову, и можно было прижаться губами к твоей шее… А да, конечно, губы… сладкие, вкусные… не оторваться. И самое главное… горячие… ты весь горячий. Такой жар ничем не затмишь… Ты хочешь, чтоб я так говорил? Или все же не гово…

          — Хватит болтать, — прохрипел Торвальд и прижал Норда к груди, начал вылизывать щеки, подбородок. Норд прикрыл глаза, откинулся на спину, расслабляясь. Как же хорошо… Только штаны на коленях сбились, мешают! Брыкнув ногами, он их скинул, полез раздевать Торвальда. Тот вроде и помогать ринулся, но почему-то только мешал.

          — Еще будешь перед всякими кралями соловьем заливаться? — шипит Торвальд, вытаскивая из походного мешка мазь.

          — Буду, — посмеивается Норд, раздвигая ноги.

          — Не… смей! Никогда! — сбито шепчет викинг, резко входя.

          — Еще чего! — тихий вскрик, толчок навстречу.

          — Даже смотреть не смей!

          Норд хочет ответить, хочет! Но не может: язык не слушается, тело само движется. А потом — уже не важно. Потому что нет ничего лучше, чем вот так, вымотанным, но счастливым, засыпать, прижимая к себе горячее потное тело.

          Чего Норд уж никак не ожидал, так это холодного серого тумана, возникшего словно из ниоткуда и сомкнувшегося вокруг знакомой плотной пеленой. Норд пару раз тряхнул головой, больно ущипнул себя за запястье и что было мочи крикнул, надеясь проснуться. Боль прошла, вопль улетел в пустоту, но туман не исчез.

          Подобные видения уже многие годы не посещали Норда, но уверенность в том, что пока не увидишь положенного, не очнешься, была крепка. Норд горестно вздохнул: ему отчаянно не хотелось смотреть, что бы ни собирались показать, но… но ведь раньше зачарованные сны помогали.

          — Ну, давай! Давай уже! — поторопил Норд. Ответа ожидаемо не пришло, и Норд неторопливо побрел сквозь дымку.

          Через некоторое время вышел на поляну. Там играл маленький мальчик. Он держал крошечный огонек, сияющий теплым мягким светом. Мерцание манило, затягивало. Хотелось вечно смотреть на искорку в руках ребенка. Норд было двинулся вперед — глянуть поближе, но не успел: на поляну выскочила свора мелких собак. Так сначала показалось Норду, но, присмотревшись, он уже не был так уверен, что эти звери — собаки. Грязно-серые шкуры, совершенно черные глаза, длинные, скрюченные лапы, тощие бока с жесткой торчащей шерстью, острые мелкие зубы, длинные, волочащиеся по земле хвосты.

          Животные окружили мальчишку, и самая крупная тварь вышла вперед. Из оскаленной пасти, вперемешку с рычанием, полилась человеческая речь:

          — Отдай! Отдай Звезду Лундара, отдай!

          Мальчик задрожал, прижал огонек к груди, но взгляда от чудовища не отвел:

          — Отдам. Если вы принесете мне другую звезду. Ту, чей свет померк за годы что сияет. Тогда отдам.

          Шавка тявкнула, присела, почесала лапой с длинными когтями за торчащим ухом.

          — Жди…

          Твари скрылись, а ребенок принялся шарить в траве. Опустив звезду на колени, он поднял стрелу и, чуть коснувшись ее острием огонька, поджег его. Взяв лук, он запустил горящую стрелу в небо и прикрыл глаза.

          Норд же присел на землю и приготовился ждать. Но не минуло и пары сотен ударов сердца, прежде чем чудища вернулись. Похоже, они и не ходили ни за какой угасающей звездой, нет. Они просто обошли поляну и теперь сжимали круг. Одна из тварюшек прошла совсем близко от Норда, но, похоже, не заметила его. Зато он явно ощутил мерзкий запах разлагающейся плоти.

          Переведя взгляд на мальчика, Норд увидел, что тот сидел совершенно спокойно, уже не дрожа и не боясь. Через пару мгновений стало ясно почему: вслед за непонятными псинами из тумана выбежала толпа взрослых с мечами и секирами. Поляну огласили жалобный визг и лаянье.

          Норд отвернулся: кровавая расправа была отвратительна, а запах мертвечины стал просто удушающим. Поднявшись, он хотел пойти прочь, но тут боль пронзила все его тело…

          — Проснись, да проснись же! — Торвальд тряс Норда за плечи, но тот висел безвольной куклой. — Подъем! — взревел Торвальд и отвесил звонкую пощечину. Норд дернулся и открыл глаза.

          — Эй, ты чего? — гневно вопросил он, потирая горящую щеку. Тормод кивнул на дверь. Там стоял взволнованный Орм.

         

__________

* Мабон — день осеннего равноденствия (21-23 сентября).

** Иггдрасиль — мифический ясень, чьи ветви простерты над всеми мирами и поднимаются выше неба. Из трех его корней один — в мире богов, второй — в мире великанов, третий — в Нифльхейме.

Отредактировано Nnik (2013-03-17 21:35:57)

0

28

Глава 22

          — Куда ты? — растерянно спросил Эрленд, когда Тормод махнул рукой, вознамерившись завернуть совсем не в тот коридор, что вел к покоям Хаконсона.
          — Конунг ждет. Будет искать, — пожал плечами трэлл, словно извиняясь.
          — Глупости. Он и не заметил, что тебя нет. По-моему, он тебя в принципе не замечает.
          Прислонившись плечом к стене, Тормод хмыкнул и печально улыбнулся:
          — То, что всегда рядом порой действительно незаметно. Но лишь пока оно есть.
          Быстрый, короткий взгляд на вздрогнувшие руки. Но Эрленд замечает и судорожно вздыхает. Снова это чувство: ничего не произошло, а на душе погано.
          — И все же… мало ли куда ты мог уйти? По его же поручению.
          — Меня и так весь день не было.
          — Он сам выгнал.
          — Знаю. Но теперь будет искать.
          Эрленд поджал губы, переступил с ноги на ногу. Поднес руку к голове, будто почесаться хотел или, к примеру, волосы оправить, но передумал и совершенно не свойственным ему неуклюжим взмахом завел ее за спину:
          — Все еще ненавидишь его?
          Лицо Тормода сделалось жестким, глаза, что весь день сияли живым блеском, стали холодно-пустыми.
          — Да, — сухо, твердо. Будто не ненависть звучит, а ледяная решимость.
          — Убьешь его?
          — Непременно.
          Эрленд слегка качает головой и прикрывает руками лицо. Пару мгновений смотрит на раба сквозь растопыренные пальцы. Медленно отводит ладони, кладет их на бедра и трет о шершавую ткань штанов. Тормод отстраняется от холодного камня стены и разворачивается.
          — Убегаешь, — почти равнодушный шепот.
          Тормод наигранно тяжело вздыхает и, резко прокрутившись на пятках, подходит вплотную, накрывает руки Эрленда, слегка сжимая. Он ведь… он не бежит. Тогда, проснувшись, едва первые лучи солнца коснулись век, перетрусил, конечно. Выскользнул из постели, вещи похватал и, едва прикрывши срам, прочь улетел. Так то когда было! Как ни старайся, а нельзя осудить за испуг тот — непонятно все слишком. Как тяжелым по голове огрели — и сознания не теряешь, но и мыслить здраво не можешь. А теперь…
          — Я не бегу, — мягко, но уверенно, чтоб сомнений остаться не могло, — мне правда нужно идти, — Эрленд открывает рот, но Тормод перетягивает одну руку Хаконсона с бедра на его же губы, чуть прижимает, запирая лишние слова. — Думаю, пару дней он меня не отпустит от себя. Даже к тебе. А потом… ему притащат очередную девицу, и я приду. Сам.
          Эрленд расслабляется, только сейчас осознав, как туго все нутро натянуто было, как звенели сухожилия и подрагивали мускулы. Тормод отнимает ладонь Эрленда от лица и, чуть помедлив, прижимается к ней сам. Теплое дыхание щекочет кожу, шершавые обветренные губы едва задевают кончики пальцев.
          На мгновение Тормод сощуривается, так что все лицо кривится в забавной гримасе, и уходит. Эрленд слабо улыбается и сам идет вовсе не туда, куда собирался.
                    
<center>***</center>

          Неодобрительно нахмурив брови, Олаф наблюдал за скачущим по палубе, словно белка по ветке, Валпом. Совсем мальчишка еще: щеки гладкие, глаза распахнутые, сила молодецкая ключом бьет. На море смотрит как на диковинку какую, еще не пресытился, не потонул в яркости мира. Как же здорово оно: глядеть вокруг и чудеса видеть. Даже там, где нет ничего. Трюггвасон вспомнил то время, когда и сам наслаждался легким скольжением ветра по коже и захлебывался восторгом от одной мысли о дальней дороге. Счастливое время, далекое время… Уже не вернуть.
          Валп подобрался к самому носу драккара, наклонился вперед и раскинул руки, подобно крыльям летящей птицы. Приподнялся на носки, перекатился на пятки. Олаф покачал головой и за шиворот откинул мальца подальше:
          — Упадешь, дурень.
          «Дурень», впрочем, ничуть не расстроился: сел, прям где упал, устроился поудобнее, озорные глаза прищурил, из-под кудрявой челки на Олафа зыркнул да улыбнулся:
          — Хорошо так!
          — Как есть дурак.
          — Хэ-ей! — возмутился мальчишка, видать, и думать забыв, с кем говорит. — Не шибко-то ругайся!
          Олаф только строго посмотрел да прочь пошел, давясь смехом. И это недоразумение сын ярла Оркнейских островов? Да в жизни не скажешь, что высокородный. Крестьянские дети обычно такие. Открытые, чуть нагловатые, не боящиеся никого. Это потом, уже становясь старше, они понимают, что хошь не хошь, а спину пред ярлами гнуть придется, а пока молоды… душа гуляет, все нипочем. А вообще, кто знает, как на островах живется-то: земли уединенные — хоть близко, да редко кто наведывается. Может, там ярл и не многим лучше крестьян перебивается.

<center>***</center>

          — Эленд! — тонкие детские ручки крепко сжимают шею Хаконсона. Эрленд, хоть и весьма смущен, чувствует себя счастливым от этих объятий. Подхватив брата за подмышки, он отрывает его от пола и кружит радостно смеющегося ребенка. Эрик хохочет и даже повизгивает, болтая в воздухе ногами.
          — Пришел, — раздраженно бросает Тора, глядя на нежданного гостя.
          — К Эрику, — ставя на ноги мальчика, отзывается Эрленд.
          — От дитя-то тебе чего надо? — растягивает губы в похабной улыбке женщина.
          — Поберегите боги! — изумленно восклицает Эрленд и треплет Эрика по светлым волосам, точь-в-точь таким же, как у него самого.
          — Игать будем? — Эрик настойчиво дергает Хаконсона за рукав.
          — Будем, — кивает Эрленд. — Ты меч-то еще не потерял?
          — Не-а! — Тора кривится, глядя, как сын машет грубой деревяшкой. Эрик подбегает к брату и с грозным воплем тыкает его игрушкой в живот. Тот громко стонет и картинно заваливается набок. Мальчишка напрыгивает сверху и, отбросив меч, щекочет поверженного противника.
          — Прекрати, — брезгливо поджимает губы Тора. Вот за этот жест Эрленд ее и не любит — слишком высокомерно.
          — Хватит уже. То, что я не поддался тебе, еще не делает меня таким чудовищем.
          Тора фыркает:
          — Ты о чем?
          — Сама знаешь. Я Эрика погулять заберу?
          — Не стоит.
          — Ну, мам…
          — То-ра…
          — Ладно, идите. Только погоди, я его одену. И не долго — застудится.
          — Мы на солнышке, — улыбается Эрленд, — беги, одевайся, — уже Эрику. Мальчишка кивает и, вскочив, несется в угол, где хранится одежда.
          Бегая с Эриком по желто-коричневой траве, то и дело поскальзываясь на лужицах грязи, Эрленд думает, что, вопреки всему, благодарен Торе. По-настоящему благодарен за брата. Наверно, такие чувства должен испытывать мужчина к женщине, подарившей ему сына, но с Хаконсоном боги были жестоки. Ни одна из девок, что ложилась под него, не обрюхатилась. Может, не будь Эрика, Эрленд бы и не подумал о том, как много значат дети, но сейчас какая-то щемящая боль колола сердце. Не суждено. Еще молод совсем, но знает откуда-то: уже и не успеет.
          — А ты меня из лука стелять научишь?
          — Конечно.
          — Пьямо сейчас?
          — Хочешь — сейчас.
          Внимательные глаза наполняются восторгом и обожанием. Наверно, так смотрят на божество. Так должен был смотреть Бор* на Бури**. Жаль лишь, что Эрленду этот взгляд принадлежит не по праву. А может, все же… В памяти всплывает потерянное лицо Тормода в ночь смерти Ингеборги. А ведь он тоже всего лишь брат. И, пожалуй, теперь Эрленд понимает, как можно так любить. Еще не любит, нет. Эрик дорог, но не ценнее жизни. Но понимает.

<center>***</center>

          — Чего они хотят? — на всякий случай переспрашивает Норд, через щелку наблюдая за жадно поглощающими густую похлебку рабами, присланными Хаконом. Торвальд сидит на полу, привалившись к краю лежака, и хмуро смотрит на метания Орма. Сам он кажется расслабленным: одна нога вытянута чуть ли не через всю комнату так, что суетящийся Орм то и дело запинается об нее, вторая согнута в колене, на ней покоятся скрещенные руки — только вот чуть подрагивающие пальцы да чересчур ровное дыхание выдают готовность в хоть сие мгновение вступить в бой.
          — Мою жену, — чуть не воя, отвечает Орм, задевая неудачно стоявшую крынку, и глиняные черепки разлетаются по полу. Орм аж подпрыгивает, Торвальд морщится, Норд, похоже, вовсе не замечает, а сидящая на краешке ложа Гудрун лишь спокойно оглядывает осколки, словно прикидывая, сложно ли будет убрать.
          — Они хотят, да поглотит их пламя Локи, мою жену! Мою Гудрун! Что? Что мне делать? Что?
          Норд отходит от двери и плюхается рядом с Торвальдом, сжимает виски. Беготня и постоянные причитания Орма его только раздражают. Прям как баба заполошная! Норд же… ищет выход. На самом деле, судьба этой женщины ему безразлична. Не она первая, не она последняя в длинной череде невольных любовниц конунга. Безразлично. Не трогает, не задевает… Почти. Потому что нельзя увидеть Звезду Лундара и не очароваться. А еще… глупое, невесть откуда взявшееся ощущение. Эта женщина неуловимо, на самой грани восприятия, напоминает единственного человека, любившего Норда. Нет, теперь-то есть Торвальд, понятно все… Только это кажется уже таким правильным, таким естественным — иначе и быть не может. А до него… Норд не любит вспоминать жизнь до него: стужа, сплошная стужа и лед, пусть Англия куда теплее Норвегии. Но мать не забыть, как ни старайся. Тот мешочек, что дала она, так и лежал у Норда. Точнее, деньги-то давно разошлись, а вот из украшений не тронул ничего, не смог. А одну крошечную брошь, с перламутровым шариком жемчужины, прикалывает к исподнему али на обратную сторону рубахи. Не то талисман, не то оберег. Норд и сам не знает, радуется только, что Торвальд ничего не спрашивает и не говорит.
          И все же спасение Гудрун — дело десятое. Как бы так все провернуть, чтоб и Орма осчастливить, и про себя не забыть? Норд точно знает — можно. Сейчас ой как много выгадать можно. Пока, правда, совершенно не ясно как, но легкость, наполняющая тело, несмотря на напряженность ситуации, ужасно напоминает то, что чувствовал Норд перед тингом, а это о многом говорит.
          — Ну чего ты молчишь, чего? — не выдерживает Орм. Норд поднимает глаза, рассеянно глядит на бонда, пожимает плечами:
          — Думаю.
          — Думаешь? Чего тут думать? Тут всего два пути: отдавать или не отдавать. И я никуда не пущу свою жену!
          — Откажи им, пусть идут, докладывают Хакону о твоей непокорности. Хочешь навлечь гнев конунга?
          — А что мне делать, что? — взвыл бонд. — Что ты предлагаешь?
          Норд устало потер виски. Ему казалось, что решение есть, оно совсем близко… еще чуть-чуть — и станет совершенно понятно, как лучше поступить. Только вот от Орма так много шума и суеты — не сосредоточишься.
          — Прирезать их? — не унимается несчастный хозяин.
          — Да завтра тут будет столько людей конунга, что они и дом, и нас на кусочки разорвут. Голыми руками, — видя раздраженность Норда, отозвался Торвальд.
          На этих его словах Норд встрепенулся… Толпа… толпа — мысль о скоплении народа что-то колыхала, заставляла напрягаться, хмурить брови и жевать губу. Если не подчиниться — конунг соберет рать. Соберет толпу. Но… если ребенок беспомощен пред стаей псин, то множество взрослых одолеет шавок…
          — И что, теперь сидеть и жда…
          Смех Норда почти заглушает возмущения Орма:
          — Так просто… пожалуй, еще не время, но… — веселость сходит с лица Норда. То, что он собирается делать, весьма расходится с изначальным планом, но, видят боги, Норд всего лишь человек, и ему не дано предвосхищать и учитывать абсолютно все, а посему нет ничего зазорного в отступлении от единожды выбранного пути: пусть тропок и много, все они ведут к одной цели. — Мы пошлем ратную стрелу***.
          — Но…
          — Норд, это…
          — Люди поднимутся. Хакон недавно забрал жену Брюнольва, народ зол. Народ уже давно зол. Мы выпустим этот гнев наружу.
          — Даже если отправить гонца сегодня, на сбор войска понадобится не менее трех дней, — спокойно напомнил Торвальд. Впрочем, это ни сколько не остудило пыл Норда, уже захваченного предстоящими действиями.
          — Тогда… не будем пока отказывать, — «Отдам. Если вы принесете мне другую звезду. Ту, чей свет померк за годы, что сияет» — прошелестело в разгоряченной голове. — Мы… потребуем, чтоб заместо Гудрун к нам приехала погостить главная шлюха Норвегии, а ныне и мать дитя Хакона.
          Торвальда передернуло: он не единожды видел Тору и каждый раз едва сдерживал желание отшвырнуть эту падаль куда подальше. Дрянь.
          Орм фыркнул:
          — Хакон на это никогда не пойдет — шибко прирос к юбке этой бабы.
          — А пусть и не соглашается, зато у нас будет время. Вели готовить лучших коней, пошли человека к Ивару, тот тоже пустит стрелу.
          Орм кивнул и вылетел вон, отдавать распоряжения. Норд расслабился: так просто и так сложно. Если он сейчас ошибся, годы труда и несколько жизней пропадут впустую. Торир заманит Олафа в ловушку. Норда и Торвальда убьют с горсткой взбунтовавшихся. Имена их канут в лету. Хакон останется конунгом. Торир — его другом и советником. Норд вздрагивает — такие мысли совсем не греют.
          Торвальд тоже беспокоится. Наклонился к самому уху Норда, тихо шепчет:
          — Олаф не успеет. Как же…
          — Теперь не важно, — Норд отбрасывает все сомнения. Поздно. — Тетива спущена, стрела в полете. Мы можем лишь следить, мишень — попытаться уклониться. Но с курса стрела уже не сойдет.

__________
* Бор — «рожденный», сын Бури.
** Бури — «родитель», красивый собою, высокий, могучий мужчина. Первый человек, возникший изо льда Нифльхейма, что лизала корова.
*** Ратная стрела — так скандинавы называли гонцов, разносящих весть о готовящемся походе, собирающих рать.

0

29

Глава 23
         
Почти привычно, почти неизменно. Сидеть за спиной конунга, быть его тенью. Никто не видит, никто не слышит. Тормод знает так много, так много может рассказать. Только вот желающих слушать нет. Порой Тормоду кажется, что Норд вообще забыл о нем. Уже не раз в рыжую голову приходила мысль просто наплевать на обещание и прирезать-таки конунга. Но… Тормод и сам толком не понимал, почему до сих пор этого не сделал.
           — Что значит, разъяренная толпа идет на Медальхус?! — взревел конунг, выслушав доклад верного бонда. — Откуда она, Локи их всех пожги, взялась?
           Это казалось немыслимым: едва вернулись рабы, посланные за одной из красивейших женщин страны, и передали требование наглеца Орма получить Тору, его Тору, взамен жены, как примчался запыхавшийся Харальд. И весть принес он так же не слишком радостную: бонды восстали.
           Неповиновение Орма изумило и разозлило. Сама мысль о том, что конунгу можно ставить какие-то условия казалась дикой. Хакон уже хотел отправить своих людей покарать зарвавшегося бонда, как новая напасть заставила позабыть о строптивце.
           — Чего им надобно?
           — Они… — замялся Харальд, — они… они хотят тебя, господин, убить.
           — Зачем? В чем причина? Я откуплюсь. Нужно лишь вызнать правильную цену.
           — Боюсь… боюсь, не выйдет, мой господин. Они… очень злы. Идут драться, но не говорить. Больно не по нраву пришлось им похищение женщины Брюнольва, а потом еще и звезда Лундара… Нечем от такого откупаться, нечем… оплачивать горе и оскорбление.
           — Как смеешь ты! — замахнувшись, рыкнул Хакон, но не ударил.
           — Прости, господин, своего глупого слугу. Не ведаю, что такое болтаю.
           — То-то! Значит… месть?
           — Месть.
           — Власть не сохранить, но за жизнь побороться можно… Или за власть тоже? — теперь конунг разговаривал, скорее, с собой, чем еще с кем-либо. — Да, они попытаются атаковать с земли, из сердца страны. Но море, душа Норвегии, истинная жена любого норманна — пока мое. Пусть уже не один годок Эрленд заправляет моими кораблями, стережет мои фьорды, но стоит приказать… Позвать моего сына, быстро!
           Харальд выскочил в коридор, но почти сразу вернулся. Велел привести Эрленда какому рабу — тут же подумал Тормод. Но первым в покои конунга вошел отнюдь не Хаконсон. Низенький щуплый мужичонка неопределенного возраста был редким гостем в Медальхусе, но коли появлялся… Хакон застонал. Сколько еще бед уготовили ему боги в этот злосчастный день?
           — Мой конунг, мне сказали ты здесь, и я поспешил, но могу ли?.. — многозначительный взгляд на Харальда. Тот брезгливо поджимает губы: подобное недоверие отвратительно.
           — Говори!
           — На горизонте корабли.
           — Что?
           — Корабли. Драккары. На них не видно ни знамен, ни щитов. Мы не знаем, но… Торир предупреждал, что корабли Олафа могут пойти… скрываясь.
           — Отродья Локи! — Хакон впился пальцами в жесткие волосы, медленно покачал головой. — Только жизнь.
           — Окружили… — отчаянно выдохнул Харальд. — Что… что ты будешь делать, господин?
           — Отправлю Эрленда во фьорды, пусть встречает гостей.
           — За ним пойдет слишком мало людей… и драккаров. Они не…
           — Знаю! Знаю! Это не важно!
           «Они не…» Они не что? «Не выживут»! — догадка заставляет Тормода вздрогнуть. Конунг собирается послать сына на смерть.
           — Но что… куда подашься сам?
           — Уйду. Скроюсь. На время. Потом уплыву. Спрятаться от тупой оравы бондов я сумею. Ты, — пинок по ребрам Тормода, — давай собирайся!
           Тормод вскочил и кинулся складывать чистые рубахи конунга да штаны ровной стопкой на ложе.
           Тихий скрип, шутливое:
           — Отец, ты звал своего любимого сына? — просто кривляние, как обычно. Но Тормод почти уверен, что Эрленд и впрямь мечтает о родительской ласке. А сейчас горько. Оказывается, порой знать много — очень горько.
           — Да, готовься к немедленному отъезду. На наши земли хотят напасть. Ты поведешь корабли.
           — Кто? Когда?
           — Олаф, — плевок на чистый пол, — этот выкидыш иноземных шлюх, что мнит себя сыном величайшего правителя, первого конунга славной Норвегии, хочет захватить наши земли. Он должен умереть.
           — Я… понял. Только… отец, что за свара в городе? Говорят, сюда движется немалая рать!
           — Это… глупости. Ты разберешься с Трюггвасоном, я займусь бондами.
           — Если бонды и впрямь восстали, кто же… — Эрленд глядит на жесткое лицо конунга и замолкает. Медленно кивает. — Я понял. Пойду собираться.
           Эрленд выходит. Спустя несколько ударов сердца Тормод кидается следом:
           — Сбегаю за водой да хлебом.
           Нагоняет Хаконсона Тормод уже у самых его покоев. Эрленд совершенно спокойно, даже слегка отрешенно оглядывает комнату и медленно тянется за большим холщевым мешком, вечно валяющимся на полу.
           — Ты умрешь! — шепчет запыхавшийся Тормод.
           — Я знаю, — сухой, равнодушный ответ.
           — Эрленд, ты умрешь! — почти кричит Тормод, резко дергая Хаконсона на себя, встряхивая, желая вытравить дурь. Эрленд покачивается безвольной куклой. — Этот… этот… он будет жить, хочет жить, а тебя вот так вот — на смерть посылает. Собственного сына, свою кровь!
           Перед глазами Тормода встает окровавленный Эрик. Мертвой рукой продолжающий сжимать секиру.
           — Это… неважно, — Эрленд отводит взгляд, закрывает лицо волосами, будто прячется.
           — Почему? — Эрленд молчит. Тормод вздыхает, трясет головой, падает на лежак. — Помнишь… — тихо начинает он, — помнишь, ты предлагал освободить меня? Ну, ошейник снять, из города вывести? Ты… ты еще можешь это сделать? — медленный кивок. — Тогда… тогда давай… сейчас. И… пойдем со мной. Просто забудем. Власть сменится… И мы заживем сызнова в перерожденной Норвегии.

***

           — Весть о нас разнеслась больно далече, — растревожив легкий серый пепел колыхнувшимся плащом, Орм тяжело опустился рядом с Нордом, — дюже рано. Сбежит, тварь.
           Бонд сплюнул на раскаленные угли, слюна зашипела, исчезая. Норд безразлично пожал плечами, нашарил хворостинку и сунул ее кончик в костерок. Дождавшись, покуда палочка загорится, вынул ее и стал помахивать крохотной алой искоркой, задумчиво следя за ней глазами.
           — Неважно. Он свое получит. Думаю, — Норд усмехнулся, вспоминая Тормода с его жаждой мести. Мальчишка оказался молодцом — сумел и при конунге остаться, и сколько раз сталкивались, сроду виду не подал, что знакомы. Справится. И не денется никуда, Норд уверен. — И мы получим его голову. А коли повезет — не только его.
           — Ивар… Ивар говорил, другой конунг скоро будет. Другой, хороший, — последнее слово Орм произнес будто взвешивая, определяя, можно верить али нет. — Ты… ты ведь знаешь что-то об этом?
           Огонек на конце хворостинки загас. Норд обиженно закусил губу, пожевал ее. Снова ткнул палкой в пламя.
           — Что знаю — не всем рассказываю. Да только не долго сему секретом быть осталось, скоро всем все откроется.
           — И все же? Ведь сейчас ты тут не потому, что Хакон тебе не по нраву — ты не против него, ты с кем-то другим.
           — А что? То, что я с кем-то, мешает мне… недолюбливать Хакона?
           — Отчего ж? Совсем не мешает. Только… смысла нет. Ты ведь не здешний? Похож, конечно, и говоришь справно, только…
           — Чуйкий какой! А пусть и не здешний, пусть ничего против Хакона не имею, тебе-то что? Я помогаю? Помогаю. Женку твою от поругательства спасаю? Спасаю. Чего ж еще?
           Орм пожал плечами, потянулся к красной искорке, отдернул руку — огонек хоть и мал, да горяч.
           — Кабы не обжечься.
           — А ты не боись. Страх он… заставляет топтаться на месте. А какая дорога, коль нет движения?
            Орм почесал затылок, одернул рукав рубахи, поднялся да пошел прочь. Почти сразу же его место занял Торвальд.
           — Чего хотел?
           — Узнать, кто новым конунгом станет.
           — Ты так уверен, что станет? — хмыкнул Торвальд.
           — Угу. Куда ж денется? Ой, драка завтра будет… чую прям, — спина Норда выгнулась, мускулы под тканью напряглись, суставы хрустнули.
           — Никак в нетерпении весь?
           — А то! — подмигнул Норд. — Столько сил положено.
           — Странно так, — с Торвальда сошла вся игривость, — правда ведь, годы потратили. И на что? На сбор толпы грязных вонючих воинов?
           — Ну, после двухдневного перехода ты тоже не цветами благоухаешь! А вообще… ты только глянь, сколько их здесь! Думаешь, быстрее бы собрали? Здесь ведь не только отупевшие от работы крестьяне, нет. Здесь бонды, те самые, что, беря в руки оружие, становятся грозой многих народов, те, кто на тингах вершат судьбу своей страны. Здесь… здесь карлы и ярлы. Ярлы, Торвальд! Их не проведешь. Их нужно убедить, и убедить хорошенько, что при новом конунге им будет лучше. Тогда они пойдут. Иначе — ничем не сдвинешь. Все… все в мире держится на человеческих жадности и гордости. Только так, — помолчали. Красные блики костра играют на светлых волосах, отражаются в глазах, от чего синие радужки Торвальда отсвечивают фиолетовым, а бледно-голубые Норда кажутся едва ли не оранжевыми. — Так, все. Спать! Завтра будет долгий день.

***

           Ну вот и все: земля, что столь долго лишь являлась во сне да грезилась наяву, предстала взору Олафа Трюггвасона. Темные, неприветливые берега манили, серое, мрачное море гнало суда вперед. Сердитый ветер треплет одежду и надувает паруса, холодные соленые брызги мелко жалят кожу. Остатки утреннего тумана рассеиваются, Норвегия начинает казаться еще ближе, еще достижимее. И такое ликование наполняет душу, такое счастье распирает изнутри… что Олаф отчаянно завидует Валпу, который, цепляясь за мокрые веревки, едва ли не полностью свешивается за борт и кричит. Кричит громко, звонко, безгранично восторженно, как человек, впервые познавший свободу.
           — Ишь как заливается Дурень, — ворчит кто-то из гребцов, а Олаф не может заставить себя согласиться, осадить мальчишку. Потому что такой же крик рвется и из его груди. Норвегия… неизведанная и прекрасная. Родная и невероятно далекая. Самая-самая любимая и столь ненавистная. Там жили все его предки. Там он родился. И там убили его отца, заставив мать бежать с младенцем на руках в далекие земли руссов. Многие знали, что рос Олаф под крылом князя новгородского Владимира. Только мало кому известно, что это было за детство: мать змеей, на груди пригретой, кликали, Олафа выродком звериным, вражьим детиной. Были и те, конечно, кто привечал юного иноземца, сладким пряником одарил иль игрушкой какой. Да и дети не чурались в забавы свои брать. Простой люд жалел даже: на чужбине мальчонка растет бедный. А вот при самом князе… сколько раз думал Олаф, что куда легче жилось бы им, коли не стал держать при себе Владимир их, а отправил бы в какую дальнюю деревеньку. Олаф бы Белославом* стал зваться, мать его Молчаной**. И жили бы тихо да славно. А… нет. И при отце Олаф должен был бы постоянно остерегаться козней да происков ярлов, а уж без защиты родичей… вовсе страх один. Порой Трюггвасону казалось, Родина предала его. И так пакостно становилось, так тошно — хоть иди топись. Но ничего, выстоял, вырос. Встретил нежную Гейре и словно крыльями обзавелся. Говорят, любовь только в сагах да балладах бывает, лишь бродячие сказители о ней поведать могут — ложь то. Может, каждый может так любить, чтоб каждый день — чудесный сон, жизнь — рай на земле воцарившийся. Олаф на жену смотрел — налюбоваться не мог. Руки коснуться — уже счастье. Улыбку приметить — сердце замирает. И нет обид на душе, нет камня на сердце. Ничего не нужно — только слушать ее легкое дыхание.
           Три года. Три счастливых года — один миг настоящей жизни. А потом боль. Такая, что дышать невозможно. Будто разом мир лишился красок и тепла. Пусто и холодно. И совсем-совсем одиноко. Снова Олаф чувствует себя преданным. Только теперь уже не Норвегией, а судьбой, отбирающей самое ценное. Следующие четыре зимы Трюггвасон толком и не помнил. Бесконечные скитания, смена безликих мест и людей. Мороз, гнездящийся в нутре, да вой метели, сопровождающий всюду. А потом — как проснулся. Пытался молить богов, проклинал, сетовал, а надо было просто их отринуть. Поверить в себя. И сумел ведь, поднялся. Тогда и порешил: ничего зазря нахальному року не отдавать. А что тот без спросу отнял — вернуть. Возродить к жизни Гейре — выше человеческих сил. Но овладеть страной отцов — вполне возможно.
           И сейчас, у самых берегов своей хмурой Родины, Олаф был уверен как никогда: Норвегия будет его.

__________
* Белослав — древнеславянское имя, от бел, белый, белеть, отсылка к кипельно-белым волосам Олафа.
** Молчана — древнеславянское имя, обозначает «неразговорчивый», «молчаливый».

0

30

Глава 24
Бои за власть, как правило, — без правил.
(Георгий Александров. Афоризмы и цитаты)

Жажда власти чаще всего утоляется кровью!
(Сергей Мырдин. Афоризмы и цитаты)

           В пустых коридорах Медальхуса торопливые шаги Торы звучали особенно громко. Звонкое эхо скакало по холодным камням стен, скользило по серому потолку и обрушивалось на бледную женщину, заставляя ее то и дело вздрагивать. Испуганный Эрик крепко обхватил мать за шею и, прижав остренькое личико к мягкой груди, сидел не шевелясь. Красивейший дом властителя страны сейчас, оставшись без хозяина, выглядел жутко. Стылое дыхание осени, не разгоняемое жаркими кострами пиров, пробирало до самых костей, а гнетущая тишина придавливала к самому полу.
           Как получилось так, что одна осталась, Тора и сама не поняла. Как, как Хакон, этот проклятый похотливый конунг, мог ее позабыть? Обида, горькая обида сжимала сердце, горячие слезы щипали глаза. Она не заплачет — слишком горда. И пока не сломлена, нет. Сын — ее Мимир*, вечный источник сил, источник мудрости и терпения. Надо будет — и не такое вынесет. Подумаешь, полюбовничек предал, эка невидаль! Спину выпрямила, голову подняла и легкой походкой двинулась дальше. Пусть нет уж той свежести в лице, пусть волосы не так сияют и стан не столь гибок. Повести плечом, глазами призывно блеснуть она сумеет — прокормятся. А боле и не надо.
           Перехватив съехавшего Эрика поудобнее, Тора поправила выбившуюся из косы прядь и потянулась к темной ручке добротной деревянной двери. Пальцы коснулись холодного металла…
           — Стой, полоумная! — чужая рука смыкается на запястье Торы и тянет прочь. — Вообще ошалела, куда идешь?! — ворчит Эрленд.
           — Эленд! — радостно пищит Эрик.
           — Куда потащил, окаянный?
           — Ты где была, покуда все уходили?
           — Брата твоего выхаживала! Жар у него был. Только вот спал, — шипит Тора, потом сникает. — А… где все-то? Вчера шуму было… никто из трэллов толком ничего не знал, а прочие отмахивались, — Эрленд усмехается, Тора дергает рукой, — а я от Эрика отойти не могла — дюже плохо ему было. И сегодня… нет никого.
           — Мерзавец!
           Хаконсон проводит Тору через закопченную кухню и выводит на грязный внутренний двор.
           — Так. Слушай внимательно: поднялся бунт. Отец бежал. Остальные, впрочем, тоже. Народная рать уже близко: пойдешь по главному тракту — порвут.
           — За… за что?
           — За все. Но в первую очередь — за Эрика. И от него одни кровавые лоскутья останутся.
           Тора крепче прижимает сына к себе.
           — Куда?
           — Тебе? Не знаю, — честно отвечает Эрленд. — Первую шлюху Норвегии все знают. И что у нее дитя Хакона — тоже.
           — Нет! Эрик! Ты, ты… зазнавшаяся мразь, спаси нас!
           Хаконсон прикрывает глаза, трет виски. Кажется, волею самих богов было навеяно желание еще разок взглянуть на место, где прошло все детство, вся юность, пред тем как уехать. Навсегда.
           На самом деле просьба излишня, сознание и так лихорадочно мечется в поисках лазейки. Но нет такого места, где сын конунга может жить в безопасности. Только если…
           — Тебя не спасу, — глаза Торы широко распахиваются, губы мелко дрожат. — Не потому, что желаю смерти — просто не смогу. А Эрик… Ну-ка, парень, иди сюда.
           Эрленд пытается взять брата на руки, но Тора держит ребенка мертвой хваткой — не отнять.
           — Нет! Нет! Не отдам! Это… он мой! Мой сын! Ты хочешь забрать! Не смей, не смей! Только мой.
           Звонкая пощечина обрывает бессвязные рыдания.
           — Эленд! — кажется, изумлению и испугу Эрика нет пределов.
           — Хочешь и его погубить?
           — А ты спасешь? Ты… ты…
           — Не старайся. Можешь считать меня кем угодно, но Эрика я увезу. Ему так будет лучше, — Эрленд выделяет первое слово последней фразы, надеясь, что Тора успокоится и подумает о благе сына. — Только так можно спасти его. Он пока слишком мал, его лица никто не знает.
           — Твое! Твое знают! Даже лучше, чем мое.
           — Не со мной ему и жить.
           — Что?
           — Все, хватит! — Эрленд коротко свистит, и из-за рабского барака выходит седланный Шторм. Резкий рывок, толчок. Эрик цепляется за брата, Тора почти падает. — Хочешь ему помочь? Иди, выйди на тракт. Я поеду в обход, но могут заметить. Заставь глядеть только на себя, ты же это умеешь. А Эрик будет жить — клянусь.
           Лица Торы касается лишь легкий ветерок, пахнущий животиной, когда, повинуясь руке хозяина, Шторм срывается с места.
           Тора пару раз хлопает мокрыми ресницами и, развернувшись, возвращается в дом, чтобы выйти из главной двери. В тот момент, когда Эрика вырвали из ее рук, в голове появился густой липкий туман. Вроде и видно все, и слышно, но мир стал каким-то глухим, блеклым. И пусть она толком ничего и не поняла, пусть Эрленд — совершенный ублюдок, но слово его верно, а значит, сын спасется. Это главное.
           Открывая тяжелые створки парадного входа, Тора точно знает, что ее за ними ждет, но страха почему-то нет. Идти напрямик она не решилась — слишком уж подозрительно. Выбрала узкую тропку, что бежала вдоль дороги, чуть в стороне. Дожди размочили землю, скользкая грязь под ногами ужасно мешала идти. Холодная жижа быстро промочила мягкую обувь, пропитала длинную юбку.
           Толпа заметила Тору едва ли не раньше, чем Тора заметила толпу, хоть женщина и шла совершенно бесшумно, а викинги гудели подобно штормовому морю. Пара особо любопытных кинулись к Торе прямо через кусты и жухлую траву — штаны продрали, извозились в грязи, но женщину к остальным доставили. Оказавшись окруженной пытливо глазеющими мужиками, Тора постаралась оправить одежду и улыбнуться. А потом подняла глаза и замерла, некрасиво приоткрыв рот в удивлении: она знала человека, стоящего перед ней. Вечный завсегдатай Хаконовских пирушек, чужеземец, подаривший раба, что стал любимчиком конунга…
           — Это ведь… — неуверенно начал стоящий рядом с Нордом сухощавый старичок.
           — Да. Та самая Тора. Шлюха Хакона, — с этими словами Норд развернулся и двинулся вон из неровного круга, сделав странный жест, который, должно быть, означал «поступайте, как хотите». Несколько мгновений больше никто не шевелился — викинги только скалились и, сощурив глаза, глядели на Тору из-под густых бровей. Потом один из тех, что ее притащил, подошел совсем близко и резко дернул подол наверх, завязал край нижней юбки так, что выше талии Тора оказалась в мешке из собственной одежды.
           — Что? Хакон наших женщин брал… теперь мы испробуем его бабу!
           Хохоча, довольный мужчина пристраивается сзади и толкается — резко, сильно… так, что Тора взвизгивает и изворачивается, хотя пару ударов сердца назад была готова ко всему. Как же больно! А насильник рычит и двигается грубее — по ногам Торы моментально начинают бежать струйки крови. Резкий выдох, грубые пальцы оставляют синяки на бедрах, минутное освобождение и уже другие ладони оглаживают круглый зад. Новая вспышка боли, новый крик. Череда монотонных толчков. Следующий викинг входит с отвратительным хлюпаньем — слишком много крови. Еще один, еще… Из разодранного лона течет мутно-алое семя. В голове Торы шумит, сквозь несколько слоев тряпок почти не пробиваются ни свет, ни звуки. Она толком и не понимает, что с ней и где она, просто мотыляется и изгибается, послушно грубым тычкам и пинкам. В едва теплящемся сознании всплывает глупый вопрос: какое вообще удовольствие могут получать мучители, входя в кусок рваного грязного мяса, что сейчас у нее между ног.
           Кажется еще один желающий, откусить от ломтя конунга… Интересно, а человек может умереть просто от боли? Тора не знает, но надеется, что да. Потому что терпеть больше не может. Эрленд, наверно, уже достаточно далеко увел Эрика. Из сорванного горла вырывается сбитый булькающий смешок — хороша мать. Шлюхой жила, как шлюха понесла… и теперь спасает сына. Тоже как шлюха.
           Какая-то громкая фраза, смысл которой Тора не может уловить, всеобщий хохот, сотрясающий воздух подобно удару Мьёльнира. Что-то звякает, с тихим шелестом металл шкрябает по камням. Тору разгибают, подхватывают под бедра и колени и, кажется, отрывают от земли. Снова глухое бряцанье. Низ живота Торы затапливает огнем — кажется, теперь самая середка рвется, самое нутро. Не может даже самый могучий мужчина так глубоко полезть…
           — Самая сладкая смерть для распутницы!
           …а древко копья и дальше пройдет, особенно если поднажать. И викинги не жалеют сил. Чавкающий звук рвущейся плоти, боль, лишающая разума, и свобода.

***

— Зачем ты удалил маму?
           — Так было нужно.         
           — Ей было больно!
           «Сейчас ей куда больней», — думает Эрленд и сжимает плечо мальчика.
           — Не переживай, я несильно.
           — Куда мы? И куда пошла мама. Когда мы встретимся? — детский голосок дрожит, от едва сдерживаемых рыданий. Эрик ведь хоть и мал, но совсем не глуп, совсем. И все понимает.
           — Мы… к маме.
           — Но?..
           — Мы едем к маме, — твердо повторяет Эрленд.
           Дом вдовы Барна Кривого — не лучшее место для детей. Как, впрочем, и юных дев, но их здесь много. Моют, чистят, готовят, разносят пузатые чаши, полные хмельной браги, а кто поразнузданней — не брезгуют и по-иному развлечь гостя. Сейчас здесь необычно тихо — видать, все к Медальхусу пошли. Только какой-то толстяк посапывает на заплеванном полу, да тощая, смахивающая на общипанную курицу девица, раскинув кривые ноги, бесстыдно задрав подол, в полудреме лежит на лавке. Эрик испуганно выглядывает из-за руки Хаконсона и жмется ближе к брату.
           Заслышав посетителей, девица встрепенулась, одернула юбку:
           — Чего надобно, господин?
           — Мне бы м… — мычит Эрленд, силясь вспомнить имя, — Ингигерд.
           — Чегой-то? Зачем тебе, господин, такую скромницу? Я лучше развлечь могу, — улыбка, что должна быть зазывной, неприятно искривляет тонкие бледные губы.
           — Зови! — рявкает Эрленд, и курица мигом вылетает.
           — Где мама? — тихо шепчет Эрик.
           — Сейчас придет.
           Ингигерд появляется быстро, рассеянно оглядывает просторную комнату, удивленно глядит на Эрленда и раздраженно дергает плечом:
           — Ты зачем здесь?
           — На улицу, — Ингигерд послушно выходит из домика, подходит к взмыленному Шторму.
           — Ну, говори.
           — Ты грозилась не уходить, покуда тебя не навестит Тормод. Так вот, он не придет. Никогда.
           — Тогда…
           — Молчи и слушай, — перебивает девушку Эрленд, — бессмысленно здесь куковать. И себя сгубишь, и… А коли уйдешь, еще одну жизнь спасти сможешь.
           — Что?
           — Вот, — Эрленд кивает на Эрика, — назови сыном, уведи из города.
           Ингигерд внимательно рассматривает Эрика, поднимает глаза на лицо Хаконсона:
           — Твой выродок? — Эрленд вопросительно выгибает бровь. — А что, думал, не знаю, кто таков? Да и… вот, пошли уже… изничтожать ваш… рассадник заразы.
           — Эрик мне не сын. Брат.
           Ингигерд хохочет:
           — Хочешь, чтоб я спасла дитя конунга? Этого…
           Эрленд резким движением сжимает горло разошедшейся девушки, смех сменяется хрипом.
           — Думай, что болтаешь! Он — просто ребенок. Хакону на него плевать. Он ушел, сбежал — об Эрике даже не подумал. Вот скажи мне, за что он должен умереть? — Эрленд отступает, Ингигерд трет шею, качает головой. — За что? Ему за отца отвечать? Так не надобно, я сполна выплачу! Меня как только ни называли, так кликали, что при девице и не скажешь эдаких слов срамных, только мне ясно — нет вины дитя ни в чем, нет ему причин умирать. А тебе, всей такой благонравной, плевать какой он — главное, чей сын? Так? Что ж тогда Тормода своего ждешь-то? Он ж раб, трэлл бесправный. На что сдался тебе тот, кто ошейник носил, у кого спина вся в следах от розг? — Эрленд переводит дыхание. — Что? И сказать нечего?— Смотрит выжидательно на Ингигерд.
           — Даже если так, — медленно начинает она, — что я говорить стану? Что врать буду? Где прижила? Шлюхой назовут, ни мне, ни ему житья не станет.
           — Ты ведь после пожара в город подалась? Так и говори: погорели все, только вы и остались. Ты взяла сына да от памяти и побежала. Вот и все. Муж был, да помер.
           — Все продумал? — зло выплевывает Ингигерд.
           — Может, и не все, но многое. Ну, давай, Эрик, прощаться. С мамой пойдешь.
           Эрленд приседает, Эрик прижимается холодным мокрым носом к его шее.
           — Эленд, ты меня только не забывай, ладно?
           — Ни за что. А ты… знаю, парень, что не просто, но ты бы как раз забыл все. Не думай. Не будет как раньше, понимаешь?
           Эрик кивает и отступает к Ингигерд, осторожно берет ее за руку:
           — Мама, — очень тихо, неуверенно, буквально давясь словом. Ингигерд вздрагивает, обхватывает маленькую ладошку плотней. Эрленд вытаскивает из седельной сумки довольно большой кошель:
           — Вот, держи. Только осторожно.
           — Откупаешься? Думаешь, вину снять?
           — Всего лишь хочу, чтоб он жил, — Эрленд запрыгивает на коня, приподнимает поводья и, застыв, оборачивается:
           — Ты… тогда на рынке игрушку, волчонка, показывала, — Ингигерд кивает, — а ты… дай ее мне, а?
           — На что?
           — Просто дай. Тебе теперь не нужно — начни другую жизнь.
           Ингигерд закусывает губу, думает, лезет в складки платья:
           — Держи. И… исчезни, никогда тебя видеть боле не желаю.
           Эрленд сжимает теплый кусочек дерева и молча уезжает.
           
***

           Боги не на их стороне — это Эрленд понял сразу, как только увидел вражеские драккары. А когда их корабли оказались на мели… Видно навлек отец проклятье на их род, да и сам Эрленд много всякого за жизнь сделал. Глядя на тех немногих, кто радостно взирал на крючья, тянущие их поближе к судам Трюггвасона, он размышляет, не присоединиться ли к ним. Идея глупа, но заманчива, и все же… Тряхнув светлыми кудрями, Эрленд сжимает крохотную деревяшку, лежащую в кармане…

           — …пойдем со мной, — зовет Тормод. — Просто забудем, — мягко, маняще. — Власть сменится… — но в то же время с каким-то надрывом. — И мы заживем сызнова в перерожденной Норвегии.
           Эрленд качает головой:
           — Нет. Тебе, если хочешь, помогу. А сам… не побегу. Не зови даже.
           — Почему? — горько, отчаянно.
           — Он мой отец.
           — Но… но Хакону же плевать на тебя, зачем тебе помогать ему?
           — А ты… ты помнишь, что ответил мне, когда я предложил свободу? Как объяснил нежелание свое бежать? — Тормод печально прикрывает глаза. — Ты сказал: чтобы понять, надо походить в ошейнике. Вот. Наверно, моя кровь, его кровь — и есть такой ошейник.
           — Значит…
           — Сделаю, как он просит. Пойду до конца.
           — Тогда я тоже.
           — Что?
           — Не отступлюсь. Убью его.
           — Убивай, — пожимает плечами Эрленд, тяжело опускаясь на постель.
           Некоторое время в комнате слышно только тяжелое дыхание двух мужчин.
           — Так глупо, — наконец произносит Тормод, — ты позволяешь мне его убить, но сам идешь умирать за него.
           — То — твое дело, это — мое. Не мне тебе мешать.
           — Ты… пообещай, что постараешься спастись?
           — Обещаю.
           — Тогда… я тоже буду осторожным. Этот весь шум… он же не продлится вечно? А коли захотим, то… еще сможем найти. Друг друга. Правда ведь?
           — Конечно.
           — Уйдем. И забудем. Просто, наверно, ты прав: нельзя уходить в новую жизнь, не закончив все дела в старой.
           — Да. Именно так. А потом… ты же научишь меня жить нормально. Ну, так, просто. Где-нибудь в деревне. В маленьком домике. Я ведь не умею…
           — Научу.

           И так твердо прозвучало это «научу», что теперь Эрленд просто не мог себе позволить пойти навстречу смерти, даже не попытавшись спастись. Поэтому он желает удачи остающимся и, перевалившись через борт, прыгает.

***          

           Валп впервые попал в настоящий бой. Крики, испуганные и торжествующие, лязг оружия, бряцанье щитов, глухие удары деревянных бортов, мельтешение бешено скачущих воинов, с трудом удерживающих равновесие на беспрестанно качающемся судне, — все это окружало юношу, давило и, вопреки всяким ожиданиям, рождало в душе отнюдь не восторг.
           Когда, входя во фьорд, люди Олафа заметили три спешащих примкнуть к берегу драккара и Трюггвасон велел налечь на весла, Валп был готов и за борт прыгнуть, чтоб подтолкнуть казавшийся таким медлительным кораблик. Ему так хотелось испытать то необыкновенное чувство, когда весь мир сжимается до крохотного пятна, на котором сошлись в противостоянии две могучие силы, когда собственный дух развертывается до таких колоссальных размеров, что покрывает все поле брани. Хотелось почувствовать мощь многих дюжин мужей, их дыхание, их ярость, ликование победных возгласов и горечь последних вздохов, что испускали падшие, пред тем, как отправиться в Валгаллу. «Нет, не Валгаллу, — сам себя одергивает Валп, — в Рай или Ад. Каждый по заслугам». От этих мыслей яркие губы кривятся в усмешке: ему можно велеть говорить что угодно али преклоняться, что святой иконе, что плесневелой кости, только над разумом никто не властен.
           Однако жизнь оказалась весьма далека от саг и песен. Бой оказался делом грязным. И страшным.
           Три норманнских драккара недаром стремились уйти от судов Олафа. Выстоять против его пяти кораблей им и так было не просто, но, как выяснилось позже, когда беглецы в спешке сели на мель, на них были неполные команды. Многие пытались спастись, прыгнув в море, другие, напротив, с неистовым рыком кидались в атаку. Вид ревущего, как раненный бык, оскалившего желтые зубы мужика заставил Валпа замереть, напрочь позабыв о мече, а первые капли крови, обрызгавшей лицо — ожить и кинуться искать укрытие. Когда к самым ногам мальчика с глухим стуком упала отрубленная рука, он едва сдержал рвотные позывы. А вот синевато-красная лента кишок, вывалившаяся из чьего-то распоротого живота, таки заставила расстаться с завтраком — как же мерзко! И вовсе нет никакого единения с прочими сражающимися — нет. Валп один, совершенно один. И нет никому до него дела. Как нет никакого дела и умирающим, и побеждающим до прочих. Каждый, хоть и стоит в толпе, на самом деле интересуется лишь своим горем или удачей.
           Оглянувшись, Валп замечает, что на самом носу, там, где стоит Олаф, много тише, и украдкой пролезает к Трюггвасону. Тот только бровь выгибает да снисходительно улыбается, глядя на жалкого, перепуганного мальчишку. Его пальцы крепко сжимают рукоять секиры, но она пока не окроплена кровью. Валп проводит ладонью по лицу, будто хочет стереть страх и омерзение и бросает короткий взгляд на море. Барахтающихся в воде врагов почему-то жалко. Наверно, потому что ему они вовсе не враги. Очередная волна на миг приподнимает одного из отчаянно борющихся за жизнь. Темно-зеленые глаза полностью поглощают Валпа на короткий удар сердца. Словно зачарованный, он ждет, когда же снова покажется обладатель волшебного взора, ищет его средь синевы. И находит. Такое красивое лицо — Валп уверен: не видел подобных раньше. Да и впредь вряд ли встретит. Неосознанно он слегка дергает Олафа за рукав и подбородком указывает на плывущего красавца. Трюггвасон на мгновение прищуривается, нашаривает так некстати сломавшийся румпель** и кидает его.
           Валпу остается лишь потрясенно моргнуть да отдать дань меткости Олафа.

__________
* Мимир — вечный источник мудрости.
** Румпель — рычаг, с помощью которого осуществляется разворот руля корабля.

Отредактировано Nnik (2013-04-13 18:41:06)

0


Вы здесь » Ars longa, vita brevis » Ориджиналы Слеш » "Северянин", NC-17, псевдоистория, викинги, ЗАВЕРШЕН